Мгновение упорхнуло. Шарм пропал. “Тьфу, что я так на стену выгораживаюсь? Ничего там нет”. — сказал сам себе Колязин, чувствуя в своей речи что-то подлое и искромётное. Уставился на лист, пустое пространство манило его и обдало какой-то странной силой. Он зачем-то нарисовал на обрыве где-то позади себя в двухстах метрах крест. Зачем? Что бы это значило? Он уже два года как неверующий. Возле себя он нарисовал… маску, добрую маску из древнегреческого театра, обычная символическая маска, обозначающая рабочую ниву актёров. Силуэт стал вырисовываться сам собой. Кто же носитель этой маски? Рога? Как странно? Копыта? Мантия, скрывающая тело. Похоже на сатира из мифологии тех же жителей Афин и Эпира. Его рука ложиться на плечо Сергею, а в правой руке что? Книга с пером? Должно быть, книга мёртвых из древнего Египта — очень своеобразно. Парящая птица над ними, неуклюжая, правда, попробуй нарисуй красивую птицу в полёте. Грач? Ворона? Какой-то падальщик. Куст возле, странный какой-то. Ягоды и цветы одновременно. Разве такое бывает? Снизу, из пучины — рука. Открытая кисть. Не человеческая — шесть пальцев. Посередине кисти — символы, что-то наподобие скандинавских “ёлочек”. Сверху, открытый занавес. Фон ободрался, а за ним пылает пламя. Глаза и руки горят. Горят глаза и руки.
Ему стало как-то жутко. Превратил миленький рисунок о своей скрытой мечте в какой-то если не ужас, то точно абсурд. Особенно, когда справа образовался чей-то пристально наблюдающий глаз. Даже не глаз, а его внутренности. Око, висящее на глазном нерве. Когда это его так потянуло на психоделику и абстракции? Уже и ужинать пора.
Сергей критиковал себя, что вместо подготовки к завтрашней части олимпиады или, хотя бы, полноценного отдыха, он стал грузить себе голову и без того ненужным барахлом. Как это написание “пейзажа” способствует продуктивной деятельности?
После ужина позвонила Алёна Витальевна. Она сказала, что очень перенервничала, сходила в церковь и поставила свечку за него. Сергею стало это как-то противно. Он весьма грубо показал матери, что он тот ещё подарочек и что его эти олимпиады достали. Начал обливать помоями весь свет. Алёна Витальевна в трубку расплакалась, потому что переживала за состояние сына, но Сергей не стал её утешать, а вспылил, сказав, что жизнь не сладкая штучка и что таким женщинам как она полезно иногда пустить слезу. Она не выдержала и закончила разговор. Колязин был в ярости, долго не мог прийти в себя и ходил по коридорам в мотеле. Там висели картины авангардного искусства. Кубики, палочки, шерстяные паровозики, круги и плоские подобия людей с цилиндричискими губами и ногами-параболами. Его это жутко раздражало — хаотичность выводила из себя. Ляпнули краской — и шедевр. Такое, наверное, считается бранью в мире художников. Как жаль, что картины без названий и авторов, иначе бы Сергей придумал, куда их послать. Тьма на улице. Его душила тупая злоба непонятной природы. Он попросил у администрации стакан воды и лимон. Ему предоставили только воду.
Как и любой вулкан, разум подростка поостыл. Он начал вспоминать свои действия и осознал, что совершил три грубейшие ошибки! Первая: он в пустую слил время. Как будто нажал кнопку смыва и прослушал, как самый ценный ресурс заволокло в прошлое, как в канализацию. Второе: он непонятно зачем нахамил матери, доведя до слёз. А главное, не смог найти даже самое незначительное оправдание своим действиям. Непонятно, откуда этот порыв злости? Третья: совестливая натура, теперь он будет корить себя за грубость с Алёной Витальевной, но из-за душащей голову гордости, позвонить и извиниться не представлялось возможным. С детского сада у него был принцип — никогда не просить прощение. Он очень брезговал этими словами, и сам не прощал, когда ему приносили извинения. Всё бы ничего, но в кипе с этим бзиком передавалась и львиная совесть, которая тюкала его при любом возможном случае. Это, можно сказать, четвёртая ошибка — сейчас он будет сидеть и убиваться из-за своих ошибок, распереживается, будет плохо спать, а куда это годиться перед грядущей олимпиадой? Попал он впросак. Ровно так всё и произошло.
Уже в кабинете, где должна проводиться олимпиада, он сидел подавленный. С таким настроем можно было не брать крепости штурмом и не сворачивать горы, а разве что уподобиться одинокой пылинке и лежать где-то на задворках, никому не нужным, особенно себе.
Несмотря на его самочувствие олимпиада началась.
