Мой друг на закате СССР соорудил мини-лесопилку – такой популярный в те годы малый бизнес. Но в начале 90-х к нему пришли и сказали, что теперь он должен платить. Иначе сожгут. Очевидно было, что жаловаться бессмысленно: кто будет охранять какую-то крохотную лесопилку? Друг все бросил, собрал рюкзак и уехал домой – не хотел работать на бандитов.
Таких примеров были тысячи.
Хорошо зная жизнь, ЧВС предполагал от нее возможность разных неприятных сюрпризов, о которых реформаторы, видимо, даже не подозревали.
На мой взгляд, принципиальное расхождение ЧВС с реформаторами – при единстве целей – заключается в одном: реформаторы считали, что экономические законы поменяют психологию субъектов экономических отношений. А ЧВС – что психология этих субъектов серьезно скажется на реализации экономических законов.
В итоге это признали и сами реформаторы. В своей книге «Революция Гайдара» Петр Авен и Альфред Кох пишут:
«П. А. Страна оказалась больна сильнее, чем мы думали, а сами болезни оказались более тяжелыми и запущенными. Это первое. А второе – проблемы носили не только и не столько экономический характер. Не экономику надо было перестраивать, а ментальность людей, то, что в головах.
А. К. В чем нас действительно можно обвинить, так это в экономическом детерминизме. Мы занимались только экономикой, считали, как истинные марксисты, что если переделать экономику, то все остальное: общество, традиции, люди – выражаясь по-марксистски, надстройка – тоже быстро изменится».
Сцепление теории с практикой, закона с людьми, которые должны его исполнять, – вот те вопросы, которые были для ЧВС основными. Это и делало его своего рода белой вороной. При всей идеологической несовместимости реформаторов и «большевиков» их объединяло одно: убежденность в своей правоте, вера в то, что все будет исполняться в соответствии с буквой закона или директивами власти.
Движение к экономической свободе началось еще в Советском Союзе, когда гайдаров и чубайсов еще никто не подпускал к власти, а экономикой рулили советские министры, советские академики-экономисты и секретари обкомов.
Именно в это время была создана система центров научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) – они, как грибы после дождя, появлялись при горкомах и райкомах комсомола. Для развития науки и техники они получили право переводить безналичные деньги в нал, а также не платить никаких налогов государству.
Именно тогда был принят закон «О кооперации», который позволил директорам создавать при своем заводе кооперативы и, используя помещения, оборудование и материалы, заводскую рабочую силу, клепать и продавать продукцию, забирая себе всю прибыль.
Ответов на вопрос «что же в таком случае теперь делать?» в западных учебниках экономики не имелось, приходилось разбираться самим.
Очевидная трансформация западных понятий и ценностей в нашей культуре наглядно видна на примере параллельного существования (особенно в конце 1990-х – начале 2000-х) двух терминов: менеджер и манагер (ироническая, безграмотная транскрипция английского слова). Их принципиальное отличие – при всем формальном и внешнем сходстве: один знает свое дело, принимает решения и отвечает за свои слова, а другой – все с точностью до наоборот. Понадобилось немало времени, чтобы наш манагер стал превращаться в настоящего менеджера. И этот процесс еще далеко не закончен.
Рыночные преобразования проходили на российской почве достаточно криво и косо – в силу разных особенностей отечественной истории. Стартовые условия для формирования рынка у нас были очень специфические, что и предопределило отмеченные Гайдаром и Чубайсом специфические особенности поведения отечественных субъектов рыночных отношений.
«Наиболее острый, но и наиболее сложный для ответа вопрос нашего времени… – не “Что нужно сделать?” (чтобы мир стал лучше или счастливее), а “Кто будет это делать?”». Это не цитата из выступления ЧВС, это написал выдающийся современный британский социолог Зигмунт Бауман в книге «Текучая современность», опубликованной в русском переводе в 2006 году.
Человек, считавшийся не в тренде реформаторских устремлений эпохи, неожиданно оказался единомышленником наиболее глубокого и тонкого исследователя современности. С той только разницей, что Бауман дошел до этого в своих теоретических размышлениях, а ЧВС – на основе богатейшего практического опыта.
В своих воспоминаниях, рассказывая о так называемых косыгинских реформах 60-х годов – это была попытка встроить в планово-административную систему экономические стимулы, дать предприятиям больше самостоятельности, чтобы оживить начавшую пробуксовывать социалистическую экономику, – он демонстрирует достаточно нетрадиционный взгляд на причины неудачи реформ:
«Первая – люди. Руководители предприятий, директора. Ведь при хозрасчете думать надо, работу перестраивать, а не просто кулаком по столу стучать. А кто у нас на крупных предприятиях директорами был? Да еще с военного и послевоенного времени сидели, по тридцать лет на одном месте, зачем им что-то менять?
