В кабинете за массивным столом сидел человек, который осознает свою значимость и исключительность, вершитель судеб людей в этом поселке. Глядя на него, понимаешь: он может сделать с тобой все что угодно, и ему за это ничего не будет, а ты ему ничего сделать не можешь. За ним система, которая вознесла его на это место, и она его оберегает, пока он ей служит. Отдельная каста небожителей. Но я хорошо знал слабость этих неприкасаемых: жадность и продажность. Их можно купить. Для них должность — доходное место, где можно набивать карманы, притесняя или отбирая у других. Когда, зная их возможности, люди сами заносят мзду, решая те или иные вопросы. Пока он сидит на этом месте, он будет хапать, хапать и хапать. Почему? Да потому, что, купив власть за деньги, он привыкает извлекать из нее прибыль. Это не я сказал, а Аристотель. Пока не зарвется и система его не сожрет за то, что он потерял меру. Потому что он не один такой, и его снизу тоже подпирают, а еще есть несколько других конкурирующих башен власти, которые хотят поставить на его место своего человека и тем самым упрочить свою власть на местах. А власть на местах — это дойная корова для обитателей башен власти. Оттуда к ним стекаются ручейки денежных потоков. А его коллеги будут говорить о таком, как о глупце, и делать в точности то же самое, что и он, наивно думая, что вот их-то пронесет.
Ну что же, послушаем, что скажет этот барин с кичливым, высокомерным, скучающим лицом.
— Имя! Фамилия!
— Ирри Аббаи.
— К какому сословию принадлежишь?
— К баронам.
В его глазах блеснул огонек интереса.
— Откуда родом?
— С Роомшталя, ваша почтительность.
— Судимости были?
— Нет, ваша почтительность, дэры миловали.
— Врет он, ваша почтительность, он с понятиями, — встрял конвоир. — Три ходки у него.
— Что скажешь? — Барин приоткрыл глаза и уставился на меня.
— Ходки были, но до суда дело не доходило, ваша почтительность.
— Не доходило, — задумчиво повторил он. — Почему?
— У меня были смягчающие обстоятельства, — спокойно ответил я.
Мы понимали друг друга. Чиновник и бандит — это почти одно и то же. Только один прикрывается служением государству, а другой берет свое от жизни, не заморачиваясь этим. Они входят в касту уважаемых людей. Рано или поздно оба оказываются на скамье подсудимых.
Барин усмехнулся:
— За что задержан, знаешь?
— Нет, ваша почтительность, не знаю. Буду признателен, если сообщите мне.
— Проступки твои тяжелые, — сурово произнес он, и я понял, что начался торг. — Переход улицы в неположенном месте — это раз. Пьянство и сон в общественном месте — это знаешь что? — Увидев мой отрицательный кивок, сообщил: — Это бродяжничество. Документов у тебя нет. Ты опасный асоциальный элемент. Все вместе потянет на один год каторги или полгода службы в доблестных вооруженных силах империи.
То, что год каторги заменялся полугодом службы в армии, говорило мне, что там столько не живут. Кроме того, мой сокамерник бродяга говорил, что за мои проступки дают неделю исправительных работ.
— Ваша почтительность, максимум, на что я могу рассчитывать, это неделя исправительных работ, — без всякого почтения ответил я. — Но я хочу получить освобождение, приложив смягчающие обстоятельства.
Барин с полицейским переглянулись.
— Законы, значит, знаешь? — Барин откинулся на спинку кресла и уселся поудобнее. — А знаешь ли ты, червяк, что закон здесь я? Как прикажу, так и будет. Захочу — отпущу тебя, захочу — служить отправлю. А там ты дней через двадцать сдохнешь.
— Знаю, — спокойно ответил я, — поэтому хочу приложить смягчающие обстоятельства.
Барин некоторое время рассматривал меня с интересом в блеклых серых глазах.
— Ну прикладывай, — усмехнулся он.
Я полез в сумку, нашел золотые серьги и положил их на стол перед полицмейстером. У того вытянулось лицо. Он ошарашенно посмотрел на серьги с изумительными изумрудами и, сглотнув слюну, перевел взгляд на меня. Потом набрал в грудь воздуха и завизжал:
— Констебль! Почему задержанного не обыскали? А если у него в сумке пистоль?
— Никак нет, ваша почтительность, — испуганно и запинаясь, начал оправдываться мой конвоир. — Задержанный обыскан. Ничего подобного у него не было. А сумка была пуста.
— Как это пуста?! — возмутился я. — Там было сто дэриков и золотая цепочка с кулоном. Все это пропало, — убитым голосом сообщил я.
— Ах ты, крыса! — еще громче завопил барин, сорвавшись на фальцет. — Дэрики отдал, а цепочку присвоил?
— Никак нет, ваша почтительность! Задержанный был хорошо обыскан. Ничего подобного у него не было. — Констебль стоял вытянувшись в струнку, не шевелясь.
— Как это не было?! — вновь возмущенным голосом заговорил я. — Там были мои фамильные драгоценности, доставшиеся мне в наследство от безвременно почившей бабушки.
— Чтобы к вечеру цепочка лежала у меня на столе, — стукнул кулаком по столу барин, — иначе пойдешь под суд как вор. Ты понял меня? — привставая, заревел он.
