<…> На днях я вспоминал отцу свой визит к Вам и то громадное наслаждение, которое Вы мне доставили, допустив в Вашу мастерскую. Отец крепко надеется, что и ему удастся повидать Вашу “Спящую царевну”. <…> Вспомнил я и про те Ваши картины, которые тогда были у Вас “свободны”, как Вы выразились. Мы с отцом решили попытаться ограбить Вас и заполучить: отец – “Трех богатырей”, я – “Олега”[647]. Будем у Вас просить продолжительной рассрочки платежа. Вы мне тогда говорили и цену, она и по нынешним временам страшная, и не выговорить. Если б Вы могли сделать ее для нас более приемлемой! Отец собирается с Вами расплатиться весною, когда он получит деньги за свою новую книгу. Я начну выплачивать немедленно. Оба мы с нетерпением будем ждать Вашего ответа. Отец уже выбрал самое лучшее место в нашей зале для Ваших “Богатырей”»[648].
Не прошло и трех месяцев, как заказы были исполнены Виктором Михайловичем, получены отцом и сыном Павловыми, о чем узнаем из следующего письма.
«[Ленинград], 21 марта 1926 г.
Глубокоуважаемый Виктор Михайлович.
Обе Ваши чудные картины прибыли к нам в полной сохранности, упакованные умелой и заботливой рукой.
Первое. Вам спасибо за все хлопоты и длительные ожидания, связанные с отправкой. Второе. Вам спасибо за сами картины. Какое от них впечатление? Все то же, громадное, захватывающее! По словам отца, он точно воспроизвел, увидя “Богатырей”, настроение, испытанное им в свое время перед той же картиной: кроме мощи родного русского типа он глубоко чувствует и поэзию детского возраста нашей родины. Только теперь это прикрашено мыслью, что наслаждение всегда останется у нас перед глазами. «Олега», которого я покамест кнопками прикрепил на степу в своей комнате, отец приходит смотреть несколько раз в день и решил перечитать пушкинскую “Песнь”, чтобы лучше его почувствовать. Сестра сразу пришла в восторг от колоритности картин, особенно от тонов “Олега”. Я думаю “Олега” поместить в раму между стеклом и картоном, не клея его. К “Богатырям” завтра окончу подрамок и начну поиски подходящих рам.
Еще раз благодарю Вас за доставленную нам общую радость и желаем Вам здоровья и сил для работы, которая и старому и малому на радость и утешение!»[649]
В начале ХХ века Виктор Васнецов не раз обращался к глубинному звучанию образа Иисуса Христа, в том числе им была создана графическая композиция «Христос Карающий», решение которой обращено к евангельским строкам – словам Спасителя: «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34), и подтверждается заключениями художника: «…но, увы, в человеке восторжествовал дух зла, нарушена духовная заповедь Бога»[650], следовательно, неизбежна борьба за возвращение к заповедям. Автор утверждал, что в мире, где столь сильно зло, неизбежно духовное сопротивление, и его произведения звучат словно набатный колокол о всех и о каждом, о нашей Отчизне, едва не погубленной. Так в своем творчестве, исключительном по диапазону идей, тем, образов, Виктор Васнецов говорил о сложнейших событиях истории Руси и России.
По глубокому убеждению художника, духовный идеал русского человека – это Сын Божий, земному пути Спасителя подобна история Руси и России. Слова Нагорной проповеди Христа гласят: «Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется» (Мф. 24:9—13).
По силе звучания к образам Спасителя в творчестве Виктора Васнецова близки трактовки святых, в том числе иконописные. В 1913 году, накануне трагически-грозных событий начала Первой мировой войны, когда все вокруг, как казалось, было наполненно ее предчувствием, художник создал икону «Ермоген, патриарх Московский»[651], иконография которой стала образцом для написания многих образов подвижника. Через иконописный язык художник словно обратился к словам воззвания патриарха, произнесенных в начале XVII столетия, но не теряющих актуальности: «Посмотрите, как Отечество наше расхищается и разоряется чужими, какому поруганию предаются Святые иконы и церкви, как проливается кровь неповинных, вопиющая к Богу. Вспомните, на кого вы поднимаете оружие: не на Бога ли, сотворившего вас? Не на своих ли братьев? Не свое ли Отечество разоряете?»[652] Врезающиеся в память строки, написанные в лихолетье смуты в начале XVII века, находили выражение в великой смуте начала ХХ века, которую так остро переживал художник, актуальны и в наши дни.
