Сам Виктор Михайлович был неизменно скромен в отношении той лепты, которую ему суждено было внести в развитие отечественной культуры и мировоззрения: «Я художник девятнадцатого века, а новому веку нужны новые песни, и едва ли я их могу пропеть…»[656] Однако с этими словами Виктора Михайловича сложно согласиться. Не подлежит сомнению, что его творчество, масштаб личности, глубина вневременных суждений исключительно актуальны. И насколько важно, что в наши дни не так уж сложно прикоснуться к духовному миру художника, к образам его искусства и повседневной жизни. Для этого достаточно, например, в погожий апрельский день побывать в переулке Васнецова, уже издали заметить утопающий в первой зелени бревенчатый терем, за которым в отдалении едва виднеется купол старинного Троицкого храма, пройти по булыжникам дорожек, окаймляющих дом, в саду под вековыми вязами увидеть синие, как весеннее небо, «огоньки» первоцветов, а затем, при выходе из сада, словно завершение дум художника, слово «камертон» в его творчестве лик Спасителя – вдохновенное мозаичное создание художника. Далее нас ждет мир искусства Виктора Васнецова, его картин, графики, декоративных произведений, образа его мастерской, из которой, как кажется, только что вышел художник – это мир его дома, сохраненного, спасенного во всех перипетиях истории столь неспокойно-противоречивого ХХ века. И, пожалуй, именно здесь, в Доме-музее В. М. Васнецова, ныне мы можем особенно взвешенно и последовательно постигать суть его творчества, а следовательно, и судить об объективности или, напротив, предвзятости мнений современников и потомков о нем.
Сам же художник мнениями о себе интересовался мало, гораздо более будучи погружен в творчество и глубинные религиозно-философские трактовки, приобретшие в неспокойствии начала ХХ столетия новый ракурс. В своем дневнике за 1909 год он писал о сути добра и зла, о своем понимании их, о осмыслении сложнейших общечеловеческих извечных понятий с позиций православного художника. Приведем отрывок из него.
«
Ваньково-Рябово, 15 июля 1909 г.
Условия бытия всякого предмета, вещи, существа – суть законы и нормы, определяющие это бытие, без которых бытие это немыслимо. Отклонение от этих законов и норм (заповедей всякого бытия), нарушение их правильного действия производит ненормальности в самом бытии вещи, предмета, существа (болезнь, напр[имер]), т. е. искажение, разрушение и смерть – смерть как уничтожение бытия всякой вещи и всякого существа, и все ведущее к разрушению, смерти есть само зло; добро есть нормальное бытие, довлеющее само по себе, а зло – его отрицание; добро – положительное начало в бытии, а зло – отрицательное стремление или возвращение к небытию через извращение, искажение и отклонение от норм и законов бытия, его, так сказать, заповедей. <…>
Итак, смерть вообще не тождественна злу. Смерть – зло для всякого отдельного бытия. В этом смысле: для бытия скалы выветривание ее – есть зло, так как ведет к разрушению и уничтожению скалы; высыхание реки или озера – есть зло для них, как ведущее к их уничтожению. <…>
Человек своим бытием неизбежно и могущественно влиял, влияет и будет влиять на жизнь всего земного шара и в добрую, и злую сторону, соответственно его нравственному и духовному развитию и состоянию. Поэтому человек должен считаться важнейшим существом на земле и, конечно, нужнейшим, дабы он осуществлял вполне идеалы блага и добра на земле (имея в виду только материальную физическую жизнь).
Определяя себя неизбежно как существо центральное на земле, человек прежде всего определяет понятие добра и зла по отношению к своему бытию, ставя при этом на первый план человеческое начало, отличающее его от всей земной твари – начало духовное. <…>
Человек принужден бороться за свое существование и с бессознательными силами природы (и по возможности побеждать их), и с полусознательным напором мира животных. <…>
Словом, в мире бытия не духовного, а физического и животного нельзя определять безотносительно добро как жизнь и бытие только само по себе довлеющее и зло как смерть и разрушение. Для человека же определение добра и зла: что добро есть жизнь (и жизнь совершеннейшая – жизнь духа) и все, что к ней ведет; и что зло есть смерть, небытие, и все, что к ней ведет: отступление от законов жизни, искажение жизни, болезнь и разрушение, – остается в полной и безусловной силе. Высший пункт, определяющий добро и зло человеческого мира и человека есть его дух. <…>
Вопрос различения добра и зла и их определения, в конце всего, человеческого духа и составляет содержание нравственного принципа, который есть выбор человека свободной волей пути в жизни добра или зла, а при условии свободного выбора и является основанием вменения человеческому духу его поступков, соответствующих свободному выбору»[657].
