На небе нет ни облачка. Вероятно, палит солнце, как обычно играя золотистыми бликами на поверхности моря, переливаясь лучами на убийственно-салатовой тропической листве, отражаясь сверкающими зайчиками в гигантских круглых солнечных очках Жанны, всматривающейся в горизонт, откуда должна вот-вот приплыть лодка-такси, но я ничего этого не вижу. Перед моими глазами будто застыла мутная пленка, туманная пелена. Мир для меня поблек. Я смотрю на него словно сквозь черную вуаль траура. Рядом с моей подругой стоит, зарывшись носом в песок, новенький и такой же рыжий, как и его хозяйка, кожаный чемодан, перепоясанный ремешком. В нем в полном порядке лежат изумрудные платья, флаконы духов и разноцветные босоножки. Не хватает лишь той пары на шпильках, унесенных в море в ночь Жанниного несчастья после русской вечеринки. Жанна не смотрит на меня и почти не разговаривает. И, если честно, меня это совершеннейшим образом устраивает.
Лодка задерживается. Подходит Лучано.
– Я слышал, тело так и не вынесло до сих пор на берег?
Я отрицательно качаю головой, продолжая всматриваться в горизонт.
– Возможно, если бы поиски начались еще вчера?.. – говорит он с сомнением.
Я опять мотаю головой:
– Когда я вернулась, прошло уже не менее часа с того момента… Ничего уже нельзя было сделать. К тому же… Я настолько ничего не соображала… Мне даже не пришло в голову… Да я и не верила…
– Ну да. Разумеется. Полицейский сказал то же самое. Ты ни в чем не виновата. – Он берет меня за руку. – Мне ужасно жаль, все это дико и… и просто невероятно.
Я киваю.
Слухи о случившемся быстро распространились по всему пляжу. Утром приезжала полиция, спасательная команда, даже откуда-то притащились аквалангисты, но никаких останков Стаса обнаружено не было. «Наверное, унесло в море, оно – штука опасная», – сказал главный полицейский и сплюнул сквозь гнилые зубы. Это был тот самый коротышка, что приезжал и после смерти писателя. «Или выбросит вскоре волной на берег, или дня через три крабы сожрут» – добавил он, покачиваясь вперед-назад на стоптанных каблуках, и мне померещились в его интонации нотки, напоминающие извращенное удовольствие. Действительно, туристы в последнее время мрут как мухи на всех этих тропических островах.
– Что-то здесь много стало случаться смертей, – говорит Лучано, словно прочитав мои мысли.
– Проклятое место, – соглашается Жанна и, передернув веснушчатыми плечами, закуривает.
Наконец, лодка показывается из-за края горы, огибающей нашу бухту. Откуда-то, по-кошачьи незаметно, подходит Арно. Жанна косится на него, но решает все-таки не оборачиваться. Подождав пару секунд и пожав плечами, он встает рядом со мной.
– Я обо всем слышал, – говорит он и, так же, как и все этим утром, добавляет: – Мне очень жаль.
Я опять киваю. Мне совершенно ни с кем не хочется сегодня разговаривать. Да и что я могу сказать? Что мне тоже «жаль»? Когда случается что-то настолько ужасное, становится очевидна нелепость слов: пустых, плоских, никогда ничего по-настоящему не выражающих.
Мы стоим, выстроившись в ряд вдоль моря, руки засунуты в карманы, только Лучано, нарушая симметрию, все еще держит мою кисть в своей большой ладони. На всех нас без исключения надеты солнечные очки. На Жанне – шикарные, с большими золотыми нашлепками, на Лучано – сдержанные, консервативные, в тонкой металлической оправе, у Арно они выдержаны в модном пару лет назад авиаторском стиле, мои – самые здесь простые, коричневые, обычной овальной формы – куплены на местной толкучке за три доллара взамен московских, дорогих, давно потерянных. Таких же потерянных, как и вся остальная моя московская жизнь. Все кончено, все навсегда испорчено, полностью разрушено.
Задрав нос против волны, лодка приближается к берегу. Нам уже слышен рев мотора.
– Погодите! – кричит Ингрид, выбегая на пляж и таща за собой упирающийся чемодан.
За ней семенит, пытаясь помочь ей, Тхан, но она почему-то отталкивает его и отчаянно машет руками.
– Узнав, что Жанна уезжает, Ингрид тоже решилась поехать за компанию. Сказала, здесь стало тоскливо и грустно, и она лучше проведет пару оставшихся до ее рейса дней в Бангкоке… – поясняет Лучано и кричит взволнованной старушке: – Не бойтесь, без вас такси никуда не уплывет!
Через минуту чемодан и его запыхавшаяся хозяйка находятся рядом с нами. Ингрид так и не дала Тхану помочь себе, прогнала его со словами: «Иди, иди, ступай себе, надоели вы мне все, тайцы, Тайланд ваш… Домой хочу!»
Тяжело дыша, шведка переводит дух и обращается ко мне.
– Невероятное горе! Полный кошмар! У меня просто нет слов.
– Да, да, – привычно киваю я.
За сегодняшнее утро я уже привыкла постоянно кивать, выслушивая бесполезные соболезнования.
– И ты, бедолажка, за ним сама ныряла! Все произошло прямо у тебя на глазах!
– Да, да…
Ингрид вытирает пот рукой и снимает свои очки. У нее они старомодные, квадратные, мужские, как она пояснила мне когда-то, оставшиеся еще от мужа. На миг сквозь застилающую мир мрачную пелену я вижу яркую голубизну ее глаз, но, сощурившись от солнца, она опять водружает очки на нос.
