Просыпаюсь я от громкого стука. Дом погружен в темноту и я не понимаю сколько сейчас времени. Спотыкаясь, я бреду вниз и открываю дверь. На пороге застыла изящная фигурка босоногого Тхана.
– Хозяин просил передать вам вот это.
Мне в руки суется тяжелый пакет.
– Что это?
– Фрукты, оставаться после русских клиентов. У нас портиться. Никого нет, чтобы кушать.
– А-а-а… – говорю я. – Спасибо.
И захлопываю дверь. На кухне капает вода из незакрытого Жанной крана. Механически я выключаю его и опять поднимаюсь в спальню. В окно мне светит почти полная луна. Закрыв ставни, я плюхаюсь в кровать и опять погружаюсь в сон. И опять ненадолго.
В дверь снова стучат.
Чертыхнувшись, я спускаюсь и открываю. На пороге стоит Сэм.
– Который сейчас час? – щурюсь я на его фонарь.
– Половина десятого.
– Всего?! Я думала уже хотя бы…
Сэм выглядит растерянным и испуганным.
– Я разбудил?
– Нет… Да… Не важно. Что случилось?
Немец скашивает глаза на каменистую террасу позади себя, где в темноте громадой возвышается что-то объемное.
– Лодка. Я вытащил. Я видел, как ты приплыла на ней. А теперь она болталась посреди моря. Я подумал, отвязалась, море утащило. Сплавал и притащил на берег.
– О-о-о… Я не хочу ее видеть. Забери себе.
Сэм моргает.
– Правда, забери ее. Она мне больше не нужна.
Пожав плечами и поклонившись на тайский манер, он уходит. Я закрываю дверь на ключ и возвращаюсь наверх.
К тому времени, как дом опять начинает содрогаться от стука, я почти успеваю снова впасть в спасительное забытье.
С приторной улыбкой я распахиваю дверь и чуть не сбиваю с ног крошечную тайку. Несмотря на то, что они все для меня на одно лицо, на этот раз я уверена: эту я точно вижу впервые.
– Мадам не заплатила за массаж, – говорит она, смотря снизу вверх.
– Это ошибка. Я не хожу на массаж.
Я пытаюсь закрыть дверь, но тайка пищит:
– Не вы. Другая мадам. С красными волосами. Она приходить два раз и всегда забывать кошелек. Сказать, что она живет здесь.
– Сколько?
– Четыреста батт.
Я возвращаюсь на кухню, достаю из сумки кошелек, отсчитываю деньги и, вернувшись, сую их девчонке.
– Здесь пятьсот, – говорит она.
– Это на чай. И, пожалуйста, передайте деревне и вообще всем, кого вы встретите, ЧТО МЕНЯ НЕТ! – ору я. – Я СПЛЮ, УШЛА, СДОХЛА, НАКОНЕЦ! ХВАТИТ СЮДА ТАСКАТЬСЯ! КАКОЙ-ТО ПРОХОДНОЙ ДВОР, А НЕ ПРАТЬЯХАРА!
Тайка испуганно ретируется. Я злобно выглядываю наружу, проверить, не несет ли ко мне еще какого-нибудь визитера. Но нет, подсвеченные луной камни пусты. Громко хлопнув дверью, я проворачиваю ключ на несколько оборотов и в полном изнеможении присаживаюсь на стул в гостиной.
Сон окончательно перебит, но бодрствовать я не желаю категорически. Мне вообще не хочется жить. Ни здесь, ни нигде еще. На миг я жалею, что утонула не я. Слезы опять наворачиваются на глаза, и я даже не пытаюсь их остановить. Какая разница? Последовав Жанниному примеру, я иду в кладовку и достаю себе вина. Бутылка пыльная, как из французских погребов. Последние крохи Стасовой коллекции, по сути, – все, что от него осталось. Я начинаю плакать сильнее. Вспоминать о Стасе и о том, что случилось сегодня, у меня нет сил. Он умер. Все кончено. Я ничего не могу изменить.
От слез мир двоится в глазах, но это не мешает мне миллион раз открыть и захлопнуть обратно каждый из кухонных ящичков, и все это для того, чтобы с мрачным удовлетворением убедиться в очередной досадной новости: уходя из дома, рыжая мерзавка прихватила с собой штопор. Господи, зачем он ей на улице?! Выпивает одна в горах? Глотая соленую слюну, я сажусь на пол прямо в коридоре и все еще зажатым в руках ключом проталкиваю пробку внутрь, но она, разумеется, (кто бы в этом сомневался?) – крошится и застревает. В сердцах я отшвыриваю бутылку. В темноте раздается звон разбившегося стекла.
Словно подбитый зверь, на карачках забравшись по лестнице наверх, я падаю в кровать, сворачиваюсь в клубок, утыкая колени в подбородок, не глядя, шарю вокруг рукой, наваливаю на себя гору одеял и опять проваливаюсь в тяжелый сон. Густой, он обволакивает меня, смыкается надо мною, словно темная вода над головой Стаса.
