Как я добралась до берега, я помню слабо. Меня по-прежнему окружает туман. Он и внутри меня, и снаружи: без контактных линз я ничего не вижу. Я оглядываюсь на лодку, мягко пружинящую резиной о скалы. Больше она мне не понадобится. Никакие силы не заставят меня снова сесть в нее! Господи, почему у меня не хватило ума сказать Стасу, что я не смогла найти насос?! Как я могла позволить ему нырять в темноте?!
Не оборачиваясь и ничуть не заботясь о расцарапанных в кровь конечностях, я карабкаюсь наверх, пока не выбираюсь, наконец, на свою террасу. В доме горит свет. По всей видимости, Жанна уже вернулась.
Усталой тенью себя бывшей, прошлой, той, которая жила
– Мать моя! – восклицает Жанна. – Ты похожа на привидение! Где ты была?
Гренки выскакивают из тостера и громко падают на стол. Я вздрагиваю.
– Что ты молчишь? – Жанна подходит ближе и заглядывает мне в лицо. – Что-то случилось?
Я тихонечко сползаю спиной вниз по косяку и оказываюсь сидящей на корточках. Жанна тоже присаживается и убирает с моего лица висящие, словно илистая завеса, спутанные морем волосы.
– Боже, Поль! Ты меня пугаешь. Почему ты вся в крови? И почему ты мокрая, в купальнике, ты плавала в море? Ночью? Одна? Тебя кинуло на камни? Что ты так смотришь? Ты можешь что-то ответить?
Я отрицательно качаю головой и у меня начинает трястись подбородок.
– Ну вот… Слез нам только не хватало! – Жанна берет мою голову в ладони и прижимает к себе.
Я чувствую, как от нее пахнет духами и теплом, и слезы действительно начинают течь по моим щекам.
– Ну вот… Ну поплачь. Сейчас я тебе чаю налью. Успокоишься и все расскажешь, да?
Ее волосы, гладкие, сухие, в тугих шелковистых локонах приятно щекочут мне лицо, и я утыкаюсь ей в шею, обнимаю за плечи и меня сотрясает от беззвучных рыданий.
Какое-то время мы сидим, обе на корточках, обнявшись, потом Жанна отстраняет меня, поднимается и подходит к кухонному столику.
– Я делаю тебе чай, – говорит она, отвернувшись и наливая кипяток в чашку. – Горячий. Давай поднимайся, пойдем в ванную, умоешься, примешь душ, заклеим твои порезы… Что б там у тебя не случилось, до свадьбы заживет. Прикинь, Стас такой раз и сделает тебе предложение, наконец? А ты как рева-корова тут сидишь, царапинам расстраиваешься.
– С… ссс… ссста-а-асс… – пытаюсь сказать я, но звуки булькают в горле и не получаются у меня.
– Что?
Я сглатываю и делаю вторую попытку:
– Ссста-а-а-ассс!
Жанна непонимающе моргает:
– Стас? Что Стас? Не веришь, что женится?
Я отрицательно мотаю головой.
– Ну… – разводит руками Жанна. – И хер с ним, с козлом, если не женится. Ты же не из-за этого плачешь?
Я судорожно киваю.
– Я тебя не понимаю. Ты можешь сказать-то нормально, что у тебя случилось? Что-то со Стасом? Он позвонил? Сказал что-то?
– Не-е-ет…
– А что?
Меня опять сотрясают рыдания, я тычу указательным пальцем в сторону моря и реву:
– Та-а-аммм… В мммо-о-оре… Ста-а-ас… Утон…ну-у-у-ул…
– Что?! Что ты несешь? Где Стас утонул? Какой Стас? Твой?
Я киваю и закрываю глаза. Слезы катятся даже сквозь плотно сжатые ресницы.
Жанна сует мне чай, сигарету, потом засовывает меня в горячий душ, растирает полотенцем, опять дает сигарету, коньяк, еще немного коньяка. Через полчаса я сижу в своей кровати уже более-менее вменяемая, хотя и опухшая от слез и все еще дрожащая. Нахлобучив на себя все имеющиеся в доме одеяла, я все-таки собираюсь с силами и поначалу слегка путано, а потом все яснее и яснее, рассказываю подруге о событиях последних дней, заканчивая тем, как я ныряла, ныряла, ныряла, там было темно, я ничего не видела, не видела, не видела…
– Пиз…! – наконец говорит Жанна, хлопая рыжими ресницами. – Только я так и не поняла, почему Стас от меня прятался-то?
Я понимаю, что скрывать больше нечего, самое худшее из всего возможного уже случилось, и выкладываю подруге про украденные деньги, Тащерского и наш со Стасом спор касательно планов на будущее.
Жанна трясет головой, словно отгоняя от себя весь этот нереальный бред.
– И где сейчас эти деньги? – переспрашивает она, наконец.
– Все там же. В банке.
– На
– На моем, на моем, я же сто раз уже сказала!
Жанна встает с кровати и отходит к окну. Ветер слегка колышет ее волосы.
– Не понимаю… – говорит она словно сама себе, стоя спиной ко мне и глядя на море.
– Что не понимаешь?
– Почему все это везение сваливается вечно на кого попало, но только не на меня?
Теперь я не понимаю.
– Какое везение? – сглатываю я.
– Какое? Такое! Десять миллионов на твоем счету, это что по-твоему? Не везение?
– Девять, – зачем-то уточняю я.
– Да хоть восемь.
– И что?
– А то, что смерть Стаса, конечно, ужасна, но в общем-то она ничего не меняет.
– В каком смысле?
– В простом. Собственно, в единственно возможном. Деньги у тебя, а значит ты свободна! Все! Отмучалась. Отстрелялась.
– Так деньги ж не мои? – все еще не понимаю я. – Их же красть надо! Бежать с ними, прятаться где-то на всю жизнь…
Жанна оборачивается и меряет меня уничижительным взглядом:
– Ну вот о том и речь. Что несмотря, на то, что у меня есть и смелость, и сила, и… все остальное, везет почему-то всегда не мне. У тебя еще ума хватит деньги вернуть, да?
– Да, – говорю я. – Я так и собиралась.
– Ню-ню, – говорит Жанна и опять отворачивается.
В неожиданно повисшей паузе становится слышно, как море плещется о скалы у подножья террасы. Еле слышно, шуршит и колышется тонкая белая занавеска. Жаннины пальцы барабанят по подоконнику.
– Если тебя смущает то, что Стас умер и тебе не осилить все это одной, то я готова, – говорит, наконец, она.
– Готова на что?
– Не идиотничай. Ты все понимаешь.
– Бежать со мной?
– Ну да. За половину, разумеется. Не за просто так рисковать жизнью. Сначала поселимся вместе, чтоб не так страшно было, а потом, если не сложится или… не знаю… найдем мужиков, захочется жить порознь, то делимся пополам.
Я тоже встаю с кровати и подхожу к окну. Одеяло тащится за мной по полу длинным шлейфом.
– Ты серьезно? – спрашиваю я.
Жанна оборачивается и смотрит мне в глаза.
– Если половина тебе кажется много, то могу и за треть. Мне в Москве делать больше нечего. Меня ничего не держит. Все там кончилось. Никаких чудес и подарков больше нет и не будет.
– Я знаю. Мне уже Стас говорил…
– И?
– Ты сошла с ума.
– Ну я так и думала. Забудь. Я ничего не предлагала. Беги одна. Бери себе все, и Арно еще прихвати! Смотри только, не подавись от жадности!
Не обращая на меня больше никакого внимания, Жанна проходит мимо. На лестнице слышны ее шаги, удаляющиеся вниз. Хлопает дверка кладовки. Наверное, она достает себе очередную бутылку вина. Моего. За все пребывание на острове Жанна не потратила ни одной своей копейки на еду или выпивку. Если у кого-то что-то есть, то он обязан поделиться. Революционная логика. Раскулачивание. Последние восемьдесят лет у нас это в крови. И она еще укоряет меня в жадности?
Я перевешиваюсь через перила и кричу вниз:
– Ты что, мне не веришь? Думаешь, я собираюсь убежать одна?!
– Какая разница, верю я тебе или нет? Ну, верю.
– Тогда что? На что ты обиделась? У меня нет ничего, в точности как у тебя. Даже хуже, в отличие от тебя у меня нет работы. И родителей нет. И, похоже, друзей, способных меня понять, тоже…
– Завтра я уеду, – отвечает снизу Жанна. – Твой эгоизм невыносим! Не себе, так никому, да? Если ты такая бессеребрянница, что десять миллионов тебе не нужны, то могла бы подумать о подруге, наконец! Мне они нужны! Понимаешь?!
– Не понимаю! Украсть их, чтобы отдать тебе?!
– А что, тебе слабо вникнуть в мою жизнь и хотя бы раз в жизни помочь подруге?
– Но не ценой же собственной жизни?
– Вот я и говорю. Эгоизм! Чао!
– И это
– Чао-о-о…
Входная дверь захлопывается с такой силой, что по моей шаткой «Вилле Пратьяхаре» пробегает дрожь. Я возвращаюсь в кровать и падаю ничком, утыкаясь лицом в простыни. Я ни о чем не думаю, не плачу, меня здесь просто больше нет.
