Пальцы касаются шероховатых надгробных камней. Но мой брайлевский метод не действует. Воздушные стихии сровняли надписи. Судя по отсутствию лавочек и других кладбищенских атрибутов, имена заснувших вечным сном стёрлись и из людской памяти.
По мусульманской традиции они упокоились не лёжа, а сидя. Я присаживаюсь по соседству с ними.
Солнце ласкает кожу. Шею щекочет стебелёк. Название растения так и останется для меня тайной. Как и других цветов, приветственно кивающих головками. Так бы сидеть и сидеть. До скончания веков.
Поодаль различается какое — то движение, и любопытство заставляет меня сменить позу. К воде движется людская цепочка: впереди девушка в пролетарской косынке, следом — её подопечные. На том месте, где камни сменяются узкой песчаной полосой, процессия останавливается. Молодые люди опускаются на землю. Их незрячие глаза обращаются к солнцу.
На берег накатывают волны. А вместе с ними — и вчерашний купальщик. Впрочем, уже не вчерашний. Интересно, какой сегодня день?
У волнореза — знакомый платочек, всё так же повязанный в стиле шестидесятых. Похоже, мои бывшие клиенты остаются верны своим вкусам.
Резкий механический звук взрывает тишину. О, старый знакомый — дедушка Мустафа. А вот вместо прежнего драндулета под ним новенький мотоцикл. Он по — молодецки подкатывает к шёлковому платочку. На лице у дамы — недоумение. Но следить за развитием событий мне мешает светлое пятно, которое то вспыхивает, то исчезает на зелёном склоне. Полиция!
Видимая опасность впрыскивает в кровь адреналин. Но его явно недостаточно, чтобы вскочить и бежать. Внутренние полости конечностей ещё не успели заполниться. Поэтому для начала я встаю на четвереньки и, уподобившись гигантскому жуку, ползу к выходу. Попадающиеся на пути камешки царапают коленки. Это принуждает сделать усилие и вернуться в вертикальное положение.
При моём появлении Мустафа расплывается в улыбке, демонстрируя жёлтые, но собственные зубы. Без лишних слов я напяливаю на голову протянутый мне шлем. Но взгромождаясь на стального коня, слышу треск расходящейся по шву юбки. А на трассу тем временем, мягко покачиваясь на новеньких амортизаторах, выруливает полицейский джип.
Но наш мотоцикл, оставив позади изумлённый взгляд шёлковой косынки, уже бешено наматывает километры на свои колёса.
Мы мчимся в другой… как это по — научному? В иной пространственно-временной континуум. Во как!
Сколько же я упустила за время своего насильственного бдения!
Но сейчас я ничего не хочу пропустить в этом мире.
Руки мои снова повисли… Этакими брошенными на землю канатами.
— Лёнь, ты ещё здесь? — спрашиваю я себя.
Если б не тёмные пятна — последствия схватки с медведицей Машкой, всё можно было бы отнести к области сновидений.
Первым делом звоню в Хургаду — доктору Экрами. Он как всегда не перебивая выслушивает мой сбивчивый рассказ. А отвечает сдержанно, но с теплотой в голосе:
— Вот видите, господин Лео, ресурсы вашего организма ещё не истощились.
Однако на мой прямой вопрос, почему руки снова стали неподъёмными, отвечает цитатой из Шекспира:
— «На свете много, друг Горацио, что непонятно нашим мудрецам!»
Что ж, с Вильямом не поспоришь. Однако я всё же рискую и набираю код России. Есть у меня там собрат по несчастью, а по совместительству мой духовник.
В отличие от Египта, дозвониться до моей исторической родины не удаётся. А тут ещё за воротами бибикает полиция. Инга идёт узнать, в чём дело, и возвращается в сопровождении стражей порядка. В голове проносятся все варианты возможных ответов по поводу последних событий, включая и происшествия в отеле. Однако по какой-то неведомой причине они о мальчике и не заикаются. Их интересуют ночной шум, женские крики и прочая белиберда. Дескать, я не давал спать соседям. Эх, звукопроводимость здешнего воздуха изумительная. Моя вина, что я упустил это из вида.
На мой счастье, Инга берёт инициативу в свои руки и на прекрасном английском объясняет непрошенным гостям, что у нас был небольшой семейный скандал. Похоже, это звучит не очень убедительно. Особенно если брать во внимание жалкое состояние супруга. Оно, конечно, не ускользнуло от внимания полицейских. Тем не менее они непреклонны. Пишется протокол. В моём положении отделаться штрафом — это выйти сухим из воды.
Отделавшись лёгким испугом, я снова набираю номер мобильного отца Авеля. Моё упорство, как и положено, вознаграждено. Мне отвечают.
Сомневаться не приходится, что монаха ничего в этом мире уже не удивляет и не обескураживает — ни смерть ребёнка, ни коварство молодых, ни моё личное кратковременное чудо. А по — настоящему старца интересует лишь одно:
— А душенька твоя стенала ли от боли?
— Как только мы вошли в тот злосчастный номер — так защемило!
— Ну и слава Господу! Значит, жива ещё, грешница! — Возрадовалась трубка и… треньк! — Отключилась.
— Ну и какой смысл во всех этих душеспасительных беседах? — подвела черту супруга.
