Стены в коридоре верхнего этажа побелили и украсили эдвардианскими гравюрами, которые сочли неподходящими для нижних покоев. Обстановка в комнатах была функциональная, спартанская, стены недавно выкрасили в зеленый и кремовый цвет, на кровати и кресла кое-где постелили фиолетовые покрывала. Филип зашел взглянуть, что получилось, и пошутил, что после ремонта комнаты смахивают не то на номера в каком-нибудь мотеле (ему-то откуда знать, как выглядят номера в мотеле?) или комнаты в Гордонстоне[25], не то на Уимблдон[26](учитывая расцветку). Ни в одной из этих аналогий она не усмотрела дурного, хотя слова Филипа были отнюдь не комплиментом. Впрочем, гости замка претензий не предъявляли.
В коридоре ей то и дело встречались лакеи и горничные, а один раз даже мастер по каминным решеткам: все слуги либо уже занимались каким-то делом, либо направлялись выполнять задание. Один раз дорги набросились на лакея, который нес куда-то поднос с крышкой, но лакей не растерялся — увернулся от собак и прибавил шагу. Старшая экономка, миссис Дилли, дожидалась королеву в той части коридора, где находилась комната мистера Бродского. Слева от миссис Дилли виднелась дверь с табличкой, на которой был нарисован душ. За спиной миссис Дилли была еще одна дверь, из-за которой доносилась оживленная болтовня. Королева обрадовалась, что слуги за дверью не подозревают о ее приходе: стоит ей войти, и разговоры смолкают, а ведь порой так приятно, когда люди ведут себя естественно.
— Вот эта комната, мэм, — сообщила миссис Дилли, вставила ключ в замок и толкнула дверь — самую обычную, выкрашенную (причем довольно гадко) под красное дерево, с номером “24” на латунной табличке. На двери висело ламинированное объявление: “НЕ ВХОДИТЬ”. Кажется, в прошлый визит королева подметила, что такие двери при желании можно запереть изнутри на старомодный засов, но сейчас многие двери стояли распахнутыми. В прежние времена в замке считалось, что его обитатели с уважением относятся друг к другу и к имуществу каждого, и это было так мило. Теперь же все опасаются худшего и запираются на задвижку: ценности в безопасности, а вот былой уют исчез.
Скорее всего, Бродский был знаком с убийцей; с этой мыслью королева зашла в комнату. Ведь чтобы его впустить, пришлось бы отпереть засов — а с чего бы среди ночи открывать дверь чужаку?
Миссис Дилли встала у изголовья односпальной кровати и терпеливо ждала, пока королева осмотрит комнату. Впрочем, смотреть здесь было особенно не на что. В щель меж раздернутыми лиловыми занавесками на крохотном оконце по правую руку от миссис Дилли виднелась тонкая полоска серого неба. Постельное белье и все, что в комнате было лишнего, убрали; у стены слева от двери, напротив окна — деревянная рама кровати да голый матрас. У окна столик и стул с жесткой спинкой. У другой стены — небольшой комод, на половине ящиков не хватает ручек (надо будет распорядиться, чтобы их починили). А между столиком и комодом, у дальней стены, узкий современный гардероб, дверцы распахнуты, внутри… ничего. Ни пятен, ни свидетельств жизни или смерти, ни ощущения, будто здесь произошло нечто важное.
Королева вгляделась в открытую дверь гардероба, на ручке которого и завязали второй узел. Ручка хлипкая, неуклюжая — потяни сильнее, и отломится: на такой не повесишься. И кому взбрело в голову, будто это орудие убийства?
Королева откашлялась.
— Горничная, которая его нашла, должно быть, очень испугалась.
Миссис Дилли подняла глаза.
— Миссис Кобболд? Да, очень, мэм. Сперва она никак не могла отпереть замок. Пришлось сходить за отмычкой. А когда открыла дверь, так сразу и увидела его: гардероб нараспашку, и его ноги торчат наружу. Она чуть в обморок не упала. Но уже оправилась, мэм.
Вечно все стараются ее
— Рада это слышать. Она уже вернулась к работе?
— Нет, мэм. Может, на следующей неделе… — с сомнением произнесла миссис Дилли.
Значит, вряд ли оправилась. Что ж, неудивительно.
— Спасибо, миссис Дилли.
— Мэм.
— Полиция не доставляет вам неудобств? Все-таки они здесь дежурят круглосуточно.
— Нет, мэм. Но вообще это ужасно. Мы очень переживаем.
Миссис Дилли посмотрела ей прямо в глаза, и королева поняла, что та сочувствует ей, как женщина женщине. Экономка понимала, что значит для нее такая трагедия в доме. Королева отвернулась, кликнула резвящихся в коридоре собак. Они тут же прибежали, принялись вертеться у ее ног, и на миг показалось, будто комната самая обычная и ничего страшного в ней не случилось.
— Кэнди, Вулкан, нам пора.
Обратный путь — вниз по лестнице, потом по главному коридору — показался ей длиннее в два раза. Она шла медленно. Сама не ожидала, что ее настолько потрясет увиденное — не то, что было в комнате, а то, чего там не было: ощущение обжитого пространства. Бродский словно покинул этот свет, не оставив следа, и отчего-то ее мучило чувство вины.
