Винки закрыл глаза и открыл их снова. Слова прошлись по нему, словно нож. Ведь если это и вправду было так: если Господь решил, что Винки будет жить, — тогда почему? Для чего он даровал медведю свободу и тут же ее отнял? Не лучше ли было бы совсем не иметь надежды?
— Ака-мака ха-му! — выкрикнула Рэнди на «арабском». У помощницы Винг вырвался смех, похожий на лай.
Винки свернулся клубком у книги, чтобы его мучители не заметили, как он плачет.
Убедительно шурша мантией, судья спешил из своего личного кабинета в зал суда.
— Всем встать! — Церемония его приветствия была единственным мгновением дня, от которого судья получал удовольствие. В абсолютной тишине он поднялся по трем ступенькам к своему величественному креслу…
— Ваша честь, гм, ваша честь, позвольте заверить вас… — начал Неудалый.
— Заверить меня в чем? — спросил судья, основательно сбитый с толку. — Советник, я даже еще не заговорил. — Он присел на кресло, напустив на себя раздраженный вид.
— О, конечно же, судья, я извиняюсь. Это, это все выражение вашего лица… Я воспринял его так, будто вы желаете что-то заявить…
Прокурор и его любимая помощница едва сдерживали смех, а судья несколько раз ударил молоточком.
— Советник, — обратился он к Неудалому, — теперь я начну. Затем продолжите вы, основываясь на том, что я скажу. Понятно?
— Да, конечно, судья, да, о да, естественно…
Судья снова ударил молоточком.
— Так, на чем мы остановились? — Он раздраженно потер таза, но не для того, чтобы на минуту забыться, а для того, чтобы не видеть этого высокого, худого, растрепанного Неудалого, который стоял перед ним с таким жалким видом, будто на самом деле предстал обнаженным перед самим Господом. От этого он чувствовал себя так, словно он сам, судья, стоял сейчас обнаженным перед лицом Бога. Представив то, как он, должно быть, выглядит сейчас на тазах у присутствующих в зале суда: свое розовое толстое раздраженное лицо поверх черной мантии, — он вздрогнул от неожиданного и странного смущения.
— Сокрытие улик? — подсказал прокурор, довольно улыбаясь.
— Да, — ответил судья.
— Ваша честь, ваша честь, ваша честь, ваша честь! — никак не мог угомониться Неудалый. — Позвольте…
Судья старался на смотреть на него.
— Что вам позволить?
— Выступить. Я хочу выступить с речью.
Судья понял, что еще никогда не встречал более мерзкого создания, чем господин Чарльз Неудалый Четвертый. Этот человек с бледным лицом, качающийся из стороны в сторону в своем мешковатом сером костюме, краснел от смущения. Еще более остро, чем когда-либо, судья почувствовал, что вся его жизнь — отвратительный обман и что больше так не может продолжаться. Так… просто… не может… дальше… продолжаться! Его черная мантия стала невыносимо тяжелой и горячей. Он ощутил покалывание во всем теле. «Что будет, если я просто-напросто разорву ее, и окажется, что под ней на мне женское белье, и затем выбегу из зала с криком «Достали!» — подумал он, чтобы успокоиться. Это ничуть не успокоило его, однако по крайней мере позволило сделать жест рукой и дать понять Неудалому, что тот может продолжать.
И все же защитник стоял, нахмурившись и не говоря ни слова, уставившись в пол, будто в бесчувствии.
— Мистер Неудалый, — громко вырвалось у судьи. Он надеялся, что, если заговорит очень громко, он добьется своего. Но это не сработало.
— Что? — сказал Неудалый мгновение или два спустя, как будто испугавшись.
— Вы намеревались что-то сообщить суду?
— О, я и не знал, что уже могу это сделать.
Судья посмотрел в потолок, состоявший из множества прямоугольников белого цвета и ламп.
— Я лишь сказал, что уже можете.
— О, о, о. Я вас не услышал. Странно. Странно… — Его глаза двигались в разные стороны, и Неудалый выглядел так, будто никогда не сможет выбраться из затруднительной ситуации, в которой находится.
— Я указал жестом, — последовало от судьи, который ненавидел себя за то, что разговаривает с этим неудачником, причем на его же условиях.
Покрытое пятнами лицо Неудалого засияло от облегчения, словно ему вылили бальзам на душу.
— А это все объясняет, — пробормотал он. — Так, так, так, так…
Судье захотелось узнать, получится ли у него провести заседание и больше ни разу не посмотреть на защитника?
Время отхода ко сну здесь называли «вырубай свет», но светящийся предмет, похожий на пончик, что висел над бетонной кроватью Винки, горел всю ночь. Тусклый свет вдруг каким-то образом становился то голубым, то зеленым, то оранжевым; и он мерцал сотни раз в секунду, словно крылья мотылька. Рядом с лампой находилась камера наблюдения — безжизненное одноглазое существо.
Который был час? В тюрьме время летело странным образом, и особенно причудливо — ночью. Из другого конца тюремного блока раздался крик молодой женщины. Рэнди завопила: «Глупая стерва!» — и крик утих.