Детский костюм с тюремным номером Винки отдавал стиральным порошком, и от этого его потертый мех чесался. Днем это не доставляло медведю особого беспокойства, однако ночью, во время которой было так же светло как и днем, непрекращающийся зуд здесь и там становился невыносимым, и он принимался чесать себя. То небольшое количество меха, что оставалось у него на животе, постепенно стиралось, и даже во сне он понимал, что это необходимо прекратить, но не мог остановиться. Он царапал и царапал себя. Казалось, это приносит ему какое-то странное облегчение, временное облегчение; когда он чесался, он как будто бы ни о чем не думал. Перед тем как пойти спать, он старался доказать себе, что, если Винг или Финч найдут клочки меха на полу в камере, его непременно накажут, однако это не приносило никакой пользы. Каждую ночь он раздирал свое тело когтями.
Однажды он попытался просто снять с себя одежду, и на самом деле это принесло облегчение. Однако, наслаждаясь наготой, он пролежал лишь несколько минут: вскоре один из ночных охранников застучал по окну и приказал «мерзкой стерве» надеть свою чертову футболку обратно сейчас же, пока его охранника не стошнило на видеомонитор.
Винки повернулся на бок, замер, довольствуясь временным облегчением зуда и глядя на шершавую белую стену. Хижина, больница, тюрьма: то и дело его жизнь приходила к тупику, и что же будет, если это никогда не прекратится? От мысли об этом беспощадные линии и плоскости его камеры казались еще более суровыми, словно он пытался грызть эти бетонные блоки, этот металлический унитаз, раковину и полку, сделанную из какого-то крайне твердого, бежевого в крапинку, материала. Он лениво постучал по нему копями, зная, что это не оставит на полке следов.
Послышался крик, затем — «Глупая стерва!» — и вновь тишина, в которой лишь раздавалось эхо.
В углах камеры высыхали бело-серые лужицы ядовитого средства для мытья пола в тюрьме. Иногда медведь закрывал глаза и представлял, что находится в лесу у быстрого ручья. Это означало: ему придется вспомнить о своем ребенке, что было равнозначно пытке. Он почувствовал первый приступ зуда и не стал ему сопротивляться, а снова принялся чесать живот, сначала медленно, потом быстрее, во всю силу. Вот уже прошли недели, как он находился в изоляции, и ему даже не позволили присутствовать на предварительном слушании собственного дела, хотя оно его не особенно-то и интересовало. Каждый день у него было в распоряжении пятнадцать минут для того, чтобы побыть на свежем воздухе, во внутреннем дворе из бетона, в одиночестве; и все равно это право аннулировалось из-за такого нарушения, как хмурый взгляд, который Винки, случалось, бросал в сторону Винг. Новостей о Франсуаз больше не было. Винки впал в беспокойную рассеянность. Он весь чесался.
— «Да, о да, конечно, о да, естественно, — лихорадочно бормотал судья. — … Выражение вашего лица… — Его большая голова качалась из стороны в сторону, и его глаза метались под веками. — Позвольте заверить вас… Позвольте… Позвольте… Ваша честь, позвольте заверить вас…»
Главный следователь спрятал голову под подушку, сопя в темноте.
— Должны же они как-то расколоться! — еле слышно бормотал он.
К этому моменту мисс Винки и мисс Фуа допросили великое множество раз. Однако, несмотря на все угрозы и приманки, этот карликовый вдохновитель террористической организации не произнес ни слова, а лесбиянка продолжала плести свой сводящий с ума рассказ. «Их неплохо обучили», — размышлял детектив. Цепочка зловещих деяний этой парочки продолжала расти у него в уме, включая в себя различные преступления, каждое из которого было тщательно спланировано и совершено с целью особым образом уничтожить жизнь нации. Ночью их план представлялся ему особенно ясно.
— Да. Все сходится. Теперь понимаю! — сказал он вслух, будто дошел до этого впервые. На самом деле тайная организации была настолько огромна, настолько сложно организована, что ему приходилось убеждать себя в этом снова и снова, и каждый раз он был ошеломлен. Он упрямо смотрел в темноту, представляя, как преступник-карлик и его египетская сообщница нарушают все мыслимые законы цивилизованного общества. «Они думали, что не можем такое вообразить, — появилась у следователя мысль. — И в каком-то смысле, в этом и заключается их чертов гений. Но мы можем представить себе это. — Он сбросил с себя покрывала. — Что бы они ни придумали, мы можем представить себе это, даже если оно было бы в двадцать раз страшнее!»
Следователь перевернулся на другой бок и ударил по подушке. Пыль попала ему в ноздри. Нераскрытые преступления, накопившиеся за годы, начали наконец сплетаться в единую картину. Он принялся обдумывать, на представителей каких этнических групп необходимо устроить облаву; какого возраста будут эти люди; каких сотрудников телевидения и радио и высокопоставленных чиновников следует привлечь; каким агентам он бы мог доверить расследование тех сторон работы секретной организации, о которых стал задумываться лишь теперь…