Полчаса спуста Сарандилья подъхалъ на двуколк въ дверямъ людской, Хуанонъ и другіе товарищи обернули простыней трупъ, поднявъ его съ его ложа лохмотьевъ. Онъ былъ теперь легче, чмъ въ минуту смерти. Это было перышко или соломенка, по словамъ поденщиковъ. Казалось, что вмст съ жизнью улетучиласъ и вся матерія.
Двуколка двинулась въ путь, съ пронзительнымъ скрипомъ покачиваясь на своихъ осяхъ по неровностямъ дороги.
Сзади телги, соприкасаясь съ ней, шла старуха и ея младшія дти. А за ними шелъ Алкапарронъ рядомъ съ Сальватьеррой, пожелавшаго соеровождать до города этихъ бдныхъ людей.
У дверей людской скопились поденщики и въ черной ихъ масс сверкалъ огонекъ свчи. Вс съ безмолвнымъ вниманіемъ слдили за скрпомъ двуколки, не видной въ темнот, и за воплями цыганъ, раздававшихся въ тишин мертваго и синеватаго поля подъ холоднымъ блескомъ звздъ.
Алкапарронъ чувствовалъ нкоторую гордость, идя рядомъ съ этимъ человкомъ, о которомъ везд было столько толковъ. Они вышли уже на большую дорогу: на ея блой полос выдлялся силуэтъ двуколки, отъ которой, въ ночномъ безмолвіи, распространялось тихое позвякиваніе бубенчиковъ и стенанія семьи, шедшей позади нея.
Цыганъ вздыхалъ, словно эхо того горя, которое ревло впереди нeго, и въ тоже время говорилъ съ Сальватьеррой о своей дорогой умершей.
— Она была самой лучшей изъ семьи, сеньоръ… и поэтому она ушла. Хорошіе живутъ недолго. Вотъ двоюродныя мои сестры, Алкапарроны, он безчестье семьи, и величайшія плутовки, — a y нихъ червонцы цлыми пригорошнями, и у нихъ есть и кареты, и газеты говорятъ о нихъ, а бдняжка Мари-Кру, которая была лучше пшеничной муки, умираетъ посл жизни тяжелаго труда.
Цыганъ стеналъ, взглядывая на небо, словно онъ протестовалъ противъ этой несправедливости.
— Я очень любилъ ее, сеньоръ; если я желалъ чего-либо хорошаго, то лишь для того только, чтобы подлиться съ нею. Еще врне, чтобы все ей отдать. А она, незлобивая голубка, апрльская розочка, была всегда добрая ко мн, всегда защищала меня… Когда мать моя сердилась на меня за какую-нибудь мою продлку, Мари-Кру сейчасъ же защищала своего бднаго Хосе Марія… Ахъ, двоюродная моя сестренка! Моя нжная святая! Мое смуглое солнышко съ глазищами, казавшимися яркимъ пламенемъ!.. Что бы только не было готовъ сдлать для нея бдняга цыганъ!.. Слушайте, милость, ваша, сеньоръ. У меня была невста; я хочу сказать, у меня ихъ было много, но то была гаши, т. е. двушка не нашего племени; у нея было состояніе, сеньоръ, и къ тому же, она была влюблена въ меня, за мое, какъ она говорила, умніе птъ нжныя псенки. А когда мы уже были одты, чтобы идти внчатъся, я сказалъ ей: «Гаши, пусть домъ пойдотъ моей бдной матери и моей двоюродной сестр Мари-Кру. Он такъ много работали, и жили собачьей жинзнью въ людскихъ, пусть поживуть нкоторое время хорошо и въ свое удовольствіе. Ты и я, мы молоды, здоровы и можемъ спать на двор». А гаши не пожелала и прогнала меня; но я не огорчился этимъ, потому что я оставался съ моею матерью и двоюродной сестрой, а он стоятъ больше всхъ женщинъ въ мір! Я имлъ невстъ дюжинами, я чуть было не женился, мн очень нравятся двушки, но Мари-Кру я люблю, какъ не полюблю никогда никакую жещиину… Какъ объяснить это вашей милости, которая тааъ много знаетъ? Я люблю бдняжку, которую везутъ впереди насъ на двуколк, такъ, что не сумю это объяснить, какъ священникъ любить Божью Мать, когда онъ служитъ обдню. Мн нравилось видть ея большія глазища и слушать золотой ея голосокъ; но прикоснуться до низка ея платья? Это никогда мн и въ голову не приходило. Она была для меня святой Двой и, какъ на т, которыя въ церквахъ, я смотрлъ лишь на ея головку; на милую головку, созданную для ангеловъ…
И когда онъ снова застоналъ, подумавъ объ умершей, ему отвтилъ хоръ плачущихъ, сопровождавшихъ двуколку.
— А-а-а-ай!.. Моя двочка умерла! Мое сверкающее солнце! Мое нжное сердечко!
И цыганята на крики матери отвчали взрывомъ жалобныхъ воплей, чтобы и темная земля, и синее пространство, и яркіе сверкавшія звзды хорошенько проникнулись бы тмъ, что умерла ихъ двоюродная сестра, нжная Мари-Крусъ.
Сальватьерра чувствовалъ, что имъ овладло это трагическое и шумное горе, скользившее сквозь тьму ночную, раздаваясь въ безмолвіи полей.
Алкапарронъ пересталъ стонать.
— Скажите мн, сеньоръ, вы, который столько знаете. Думаете ли вы, милость ваша, что я когда-нибудь увижусь снова съ моей двоюродной сестрой?…
Ему необходимо было это узнать, его мучила тоска сомннія, и замедляя шагъ, онъ умоляюще смотрлъ на Сальватьерру своими восточными глазами, блествшими въ полумрак отливами перламутра.
Революціонеръ взволновался, увидавъ томленіе этой искренней души, умолявшей въ своемъ гор о луч утшенія.
