Да, Алкапарронъ будетъ чувствовать вблизи свом дорогую умершую. Нчто ея пахнеть ему въ лицо какъ благоуханіе, когда онъ будетъ копатъ землю лопатой и изъ новой борозды до обонянія его донесется свжесть разрыхленной почвы. Нчто изъ души ея будеть также и въ колосьяхъ пшеницы, въ мак, вкрапливающемъ тамъ и сямъ красный цвтъ въ золотыя полосы хлбныхъ нивъ, нчто будеть и въ птицахъ, воспвающихъ разсвть, когда человческое стадо идетъ на закланіе, въ горныхъ кустарникахъ, надъ которыми порхаютъ наскомыя, испуганныя бгомъ кобылъ и гнвнымъ мычаніемъ быковъ.
— Кто знаетъ, — продолжалъ революціонеръ, — нтъ ли — теперъ въ этихъ звздахъ, словно взирающихъ въ высь очами своими, нчто изъ блеска тхъ другихъ очей которыя ты такъ любилъ, Алкапарронъ?
Но взглядъ цыгана выдавалъ его изумленіе, имвшее въ себ кой что похожее на состраданіе, словно онъ считалъ Сальватьерру безумнымъ.
— Тебя пугаетъ величина міра по сравненію съ малостью твоей бдной умершей и ты отступаешь. Сосудъ слишкомъ великъ для одной слезы: это несомннно. Но точно также и капля теряется въ мор… тмъ не мене она тамъ находится.
Сальватьерра продолжалъ говорить, какъ будто онъ желалъ убдить самого себя. Что значщть величина или малостъ? Въ капл жидкости существують милліоны и милліоны существъ, имющія вс собственную жизнь: также какъ и люди, населяющіе планету. И одного лишь изъ этихъ безконечно-малыхъ организмовъ достаточно чтобы убить человческое существо, чтобы эпидеміей истребить массу народа. Почему люди не могутъ вліять на микробы безконечности въ этой вселенной, въ ндрахъ которой остается сила ихъ индивидуальности?
Но затмъ революціонеръ, казалось, сомнвался въ своихъ словахъ, раскаивался въ нихъ.
— Быть можеть, это врованіе равносильно трусости: ты не можешь понять меня, Алкапарронъ. Но, увы! Смерть! незнакомка, которая шпіонитъ и слдитъ за нами, насмхаясь надъ нашими тщеславіями и нашими утхами!.. Я ее презираю, смюсь надъ ней, жду ее безъ страха, чтобы наконецъ отдохвуть: и подобно мн и многіе другіе. Но мы, люди, любимъ, и любовь понуждаетъ насъ дрожать за тхъ, которые насъ окружаютъ: она подрзываетъ нашу энергію, и мы падаемъ ницъ, труся и дрожа передъ этой колдуньей, сочиняя тысячи обмановъ, чтобы найти себ утшеніе въ ея преступленіи. Ахъ, если бы мы ихъ любили… какимъ храбрымъ и отважнымъ существомъ былъ бы человкъ!
Двуколка съ своимъ тряскимъ ходомъ ухала впередъ, оставивъ позади цыгана и Сальваьерру, которые останавливались, чтобы говорить. Они уже не видли ее. Имъ служили указаніемъ дальній ея скрипъ и плачъ семьи, идущей позади двуколки, и снова принявшейся за свое скорбвое пніе.
— Прощай, Мари-Кру! — кричали малютки, точно служки похорогной религіи. — Наша двоюродшая сестра умерла!..
Когда они замолкали на мгновеніе, раздавался голосъ старухи, полный отчаянія, пронзительный, точно голосъ жреца скорби.
— Угасла блая голубка, нжная цыганка, еще не открывшійся бутонъ розы!.. Господи Боже! о чемъ ты думаешь, если ты только добрыхъ губишь?…
Когда въ сентябр мсяц настала пора винограднаго сбора, богатые аъ Херес были боле озабочены положеніемъ, принятымъ поденщиками, чмъ хорошимъ урожаемъ вина.
Въ «Circulo Caballista» даже наиболе веселые сеньоритосы забывали о хорошихъ статьяхъ своихъкобылъ, о достоинствахъ своихъ собакъ и о прелестяхъ двушекъ, обладаніе которыми они другъ у друга оспаривали, чтобы говорить лишь только объ этихъ людяхъ, опаленныхъ солнцемъ, привыкшихъ къ труду, грязныхъ, еъ дурнымъ запахомъ и злопамятными глазами, работавшихъ на ихъ виноградникахъ.
Въ многочисленныхъ увеселительныхъ собраніяхъ, занимавшихъ почти вс нижніе этажи улицы Ларга, не говорили ни о чемъ другомъ. Что еще нужно виноградарямъ?… Они зарабатывають поденно десять реаловъ, дять въ мискахъ менестру, которую заказываютъ себ сами, безъ вмшательства хозяина; зимой у нихъ на даню часъ отдыха, а лтомъ два часа, чтобы они не упали бездыханные на известковую землю, сыпавшую искрами; имъ позволяють выкуривать въ теченіе дня восемь сигаръ; а ночью большинство изъ нихъ спять, подославъ простыню на тростниковую цыновку. Настоящіе сибариты эти виноградари! — и они еще жалуются и требуютъ улучшеній, угрожая стачкой?…
Въ «Собраній здоковъ» владльцы виноградниковъ въ внезапномъ порыв состраданія проявляли умиленіе, говоря о полевыхъ работникахъ на мызахъ. Эти бдняги дйствительно заслуживаютъ лучшей участи. Два реала поденной платы, вся ихъ да — отвратительная похлебка, а спятъ они на полу одтыя, мене защищенные кровомъ, чмъ даже животныя. Было бы естественно, еслибъ они выражали бы неудовольствіе, а не виноградари, живущіе сеньорами по сравненію съ полевыми работниками.
