Возбужденный порывомъ гнва, онъ говорилъ о гор Рафаэля, о слезахъ его, когда онъ молилъ Фермина о помощи, о терзаніяхъ, съ которыми онъ ждетъ исхода его посредничества. Но ему пришлось прервать свою рчь.
Марія де-ла-Лусъ, внезапно переходя отъ сопротивленія къ унынію, разразилась слезами и стонами, все увеличивающимся по мр того, какъ Ферминъ подвигался въ разговор о любовномъ отчаяніи ея жениха.
— Ахъ, бдняжка! — стонала двушка, забывъ о всякомъ притворств. — Ахъ, Рафаэль души моей!..
Голосъ брата смягчился.
Ты любишь его, видишь ли, что ты ero любишь? Ты сама выдала себя, зачмъ заставляешь ты его страдатъ? Зачмъ это упрямство, доводящее его до отчаянія и тебя до слезъ?
Двушка молчала, она крпко сжимала губы, боясь сказать лишнее и только плакала.
— Говори! — крикнулъ повелительно Ферминъ. — Ты любишь Рафаэля, быть можетъ, даже больше, чмъ прежде. Отчего ты разсталась, отчего порвала съ нимъ? Говори, или, мн кажется, я убью тебя!
И онъ грубо встряхнулъ Марію де-ла-Лусъ, которая, словно она была не въ состояніи вынести тяжесть своего волненія, упала на холмик, спрятавъ лицо въ свои руки.
Солнце садилось. Послдніе его лучи, ложась по земл, обливали оранжевымъ сіяніемъ стволы оливковыхъ деревьевъ, верескъ, росшій кругомъ, и изгибы тла двушки, лежащей на земл.
— Говори, Марикита! — загремлъ голосъ Фермина. — Скажи, почему ты это длаешь? Бога ради, скажи! He то я сойду сь ума! Скажи твоему брату, твоему Фермину!
Голосъ двушкт раздался слабый, словно далекій, стыдливый.
— Я не люблю его потому что слишкомъ сино люблю его… Я не могу его любить, потому что слишкомъ его люблю, чтобы сдлать его несчастнымъ.
И Марикита приподнялась, пристально устремивъ на Фермина глаза, наполненные слезами.
Онъ можетъ ее убить, но она не вернется къ Рафаэлю. Она клялась, что если будетъ считать себя недостойной его, то броситъ его, хотя бы погубила этимъ душу свою. Было бы преступленіемъ наградить эту столь сильную любовь, внеся въ будущую ихъ совмстную жизнь нчто, что могло бы оскорбить Рафаэля, такого добраго, благороднаго и любящаго.
Водворилось продолжительное молчаніе.
Солнце зашло. Теперъ черная листва оливковыхъ деревьевъ вырисовывалась на фіолетовомъ неб съ легкой золотой бахромой на краю горизонта.
Ферминъ молчалъ, точно сраженный тмъ, что онъ предчувствовалъ.
— Значитъ, — сказалъ онъ съ торжественнымъ спокойствіемъ, — ты считаешь себя недостойной Рафаэля? Ты избгаешь его, потому что въ твоей жизни есть нчто, могущее оскорбить его, сдлать его несчастнымъ?
— Да, — отвтила она, не опуская глаза.
— Что же это такое? Говори: я думаю, что брату это должно быть извстно.
Марія де-ла-Лусъ снова спрятала голову свою въ рукахъ. Нтъ, она ничего не скажетъ. Мука эта превосходитъ ея силы. И она опять расплакалась.
Монтенегро заговорил мягко, нжно, напоминая двушк тсную дружбу, соединявшую ихъ.
Они не знали своей матери, и Ферминъ заступилъ ея мсто для малютки. Сколько разъ сидлъ онъ у ея колыбели, сколько разъ отдавалъ ей свой кусокъ хлба, когда она была голодна, ухаживалъ за ней во время ея болзней, и она никогда не имла тайнъ для него. А теперь? Ты дурная сестра… Какъ плохо я тебя зналъ!
— Ферминъ, я бы хотла быть нмой, чтобы ты не страдалъ, потому что я знаю, что правда истерзаетъ тебя.
И она принялась разсказывать случившееся съ ней безстрастнымъ голосомъ, точно разсказывала о несчастьи другой женщины. Ея слова вызывали быстро мнющіяся представленія въ ум ея брата. Ферминъ видлъ общее пьянство въ послднюю ночь посл сбора винограда, видлъ пьяную двушву, упавшую, словно недвижное тло въ углу виноградныхъ давиленъ, и затмъ появленіе сеньорито, чтобы воспользоваться ея безчувственнымъ состояніемъ.
— Вино! Проклятое вино! — говорила Марія де-ла-Лусъ съ гнвнымъ выраженіемъ лица.
— Да, вино, — повторялъ Ферминъ.
И онъ вспомнилъ Сальватьерру, проклинавшаго вино и его тлетворное вліяніе.
Затмъ, слушая сестру, онъ видлъ ея полное ужаса пробужденіе, когда исчезъ печальный обманъ опьяннія, то негодованіе, съ которымъ она оттолкнула отъ себя человка, котораго не любила и еще боле ненавистнаго ей вслдствіе легкой его побды.
Все было кончено для Маріи де-ла-Лусь. Она уже не можетъ принадлежать любимому человку. Она должна притворяться жестокой, разлюбившей его, должна заставить его страдатъ, врить въ ея непостоянство, но не говорить ему правды.
Она была вся во власти предубжденія женщинъ; которыя смшиваютъ любовь съ физической двственностью. По мннію ихъ женщина можетъ тогда лишь выйти замужъ, когда сумла сберечь свое цломудріе. Если она его потеряла даже противъ своей воли, по какой-нибудь печальной случайности, все же приходилось склонить голову, проститься съ счастьемъ и пройти жизненный путь свой въ одиночеств и скорби, въ то время какъ несчастный женихъ удалялся съ своей стороны, отыскивая новую урну любви, нетронутую и неприкосновенную.
