Ферминъ съ недоврчивостью покачалъ головой. Нскольо дней тому назадъ Сальватьерра писалъ ему, но не выражалъ намренія вернуться въ Хересь. Ферминъ сомнвается въ его прізд туда. Притомъ, онъ считаетъ неправдоподобнымъ это намреніе возстанія. Надо думать, что это лищь одна изъ многихъ ложныхъ тревогь, распускаемыхъ доведенными до отчаянія голодными. Было бы безуміемъ попытаться овладть городомъ въ то время, какъ тамъ войско.
— Вы увидите, отецъ, что если и состоится собраніе въ Каулин, то все ограничится лишь криками и угрозами, какъ во время собраній въ деревняхъ. A относительно донъ-Фернандо не безпокойтесь. Я убжденъ, что онъ въ Мадрид. Онъ не такой сумасшедшій, чтобъ вмшаться въ нелпость, подобную этой.
И я думаю такъ же, сынъ мой; но во всякомъ случае завтра постарайся держаться дальше отъ этихъ безумцевъ, если они дйствительно вступятъ въ городъ.
Ферминъ смотрлъ во вс стороны, ища глазами свою сестру. Наконецъ, показалась Марія де-ла-Лусъ, она улыбалась Фермину и осыпала его возгласами радостнаго удивленія, Юноша внимательно взглянулъ на нее. Ничего. Еслибъ не разговоръ съ Рафаэлемъ, онъ не могъ бы на лиц ея уловить признаки горя.
Прошло боле часа, и Ферминъ все еще не могъ говорить наедине съ сестрой. По пристальнымъ взорамъ, устремленнымъ на нее братомъ, двушка, казалось, угадывала нчто изъ мыслей. Она то блднла, то краснла.
Сеньоръ Ферминъ спустился внизъ съ холма виноградника, идя навстрчу погонщикамъ, прозжавшимъ по большой дорог. Это были друзья и ему хотлось узнать отъ нихъ кой-что о предполагавшемся завтрашнемъ собраініи.
Оставншись одни, братъ и сестра обмнялись взглядами среди тягостнаго молчанія.
— Мн надо поговорить съ тобой, Марикита, — сказалъ, наконецъ, юноша тономъ ршимости.
— Говори, Ферминъ, — отвчала она спокойно. — Увидавъ тебя, я поняла, что ты пріхалъ съ какой-нибудь цлью.
— Нтъ, я не буду говорить здеь. Отецъ можетъ вернуться, а то, о чемъ намъ съ тобой нужно переговорить, требуетъ времени и спокойствія. Пойдемъ, прогуляемся.
И они направились внизъ сь холма, по спусау, противоположному большой дорог, сзади башни. Марія де-ла-Лусъ нсколько разъ хотла остановиться, не желая идти такъ далеко. Ей хотлось поскорй выйти изъ тревожной неизвстности. Но братъ не соглашался начать разговоръ, пока они не покинутъ виноградника Дюпона, гд отецъ ежеминутно можетъ встртиться съ ними.
Наконецъ они остановились вблизи ряда кустарниковъ, у большого отверстія въ стн, откуда виднлся оливковый садъ, сквозь листву котораго прорывались лучи заходящаго солнца.
Ферминъ усадилъ сестру на холмикъ, самъ же, стоя передъ ней, сказалъ съ ласковой улыбкой, чтобы пробудить въ ней доврчивость къ нему:
— Ну, маленькая сумасбродка, скажи мн, почему ты порвала сь Рафаэлемъ, и прогнала его отъ себя, какъ собаку, нанеся ему такое rope, что, повидимому, бдняга умретъ отъ него.
Марія де-ла-Лусъ, казалось, желала обратить въ шутку все дло, но ея лицо покрылосъ блдностью и улыбка смахивала на горестную гримасу.
— Потому, что я его не люблю, потому что онъ мн надолъ, вотъ почему. Онъ дуракъ, наскучившій мн. Не вольна я разв не любить человка, который мн не нравится?…
Ферминъ заговорилъ съ ней, какъ съ мятежной двчонкой. Она не уметъ скрыть, что любитъ Рафаэля. Во всемъ этомъ есть нчто, что ему необходимо знать для блага ихъ обоихъ, чтобы снова уладить дло между ними. Она не злой человкъ и не можетъ такъ жестоко обойтись со своимъ женихомъ. Какъ, такимъ образомъ топтать любовь, начавшуюся чутъ ли не съ дтства? Какъ, такимъ образомъ, гоняютъ отъ себя человка, продержавъ его долгій рядъ годовъ, какъ говорится, пришитымъ къ своей юбк. Что-то есть необъяснимое въ ея поведеніи, и необходимо, чтобы она во всемъ открылась бы ему.
Но двушка не поддавалась, на ласкающій и убждающій тонъ брата.
— Ничего таого нтъ, — отвтила она энергично, выпрямившись, какъ бы желая встать. — Все это твои выдумки. Другого ничего нтъ, кром того, что всякое ухаживаніе мн надоло, я вообще не желаю выходить замужъ и ршила провестии свою жизнь съ отцомъ и съ тобой.
И такъ какъ двушка, чтобы скрыть свое смущеніе, возвысила голосъ, повторяя, что она вольна надъ своими чувствами и можетъ поступать, какъ ей заблагоразсудится, Ферминъ сталъ раздражаться.
— Ахъ ты, обманщица, съ жесткой душой и каменнымъ сердцемъ! Думаешь ли ты, что можно такъ бросать человка, когда взбредетъ на умъ, посл того, какъ въ теченіе долгихъ годовъ вели съ нимъ любовные разговоры у ршетчатаго окиа, довели его до безумія медовыми рчами, и посл того, какъ ты утверждала, что любишь его больще, чмъ жизнь? За меньшее, чмъ это, убивали двушекъ ударомъ кинжала… Кричи: повторяй, что ты сдлаешь то, что теб вздумается… мои мысли обращены лишь къ тому несчастному, сердце котораго, когда ты болтаешь, словно безразсудная, исходитъ кровью и онъ плачетъ какъ ребенокъ, несмотря на то, что онъ самый храбрый мужчина изъ всхъ мужчинъ въ Херес. И все изъ-за тебя… изъ-за тебя, которая ведетъ себя хуже цыганки, изъ-за тебя, флюгеръ!..
