Марія де-ла-Лусъ слушала его растроганная. Бжать отсюда! Оставить позади столько воспоминаній… Еслибъ негодяй, причина гибели ихъ семьи, еще былъ бы живъ, оиа осталась бы при своемъ женскомъ упорств. Но разъ, что онъ умеръ, и Рафаэль, котораго она не желаеть обманывать, мирится съ положеніемъ длъ и великодушно прощаетъ ее… да, они удутъ отсюда, и чмъ скоре, тмъ лучше!
Юноша продолжалъ объяснять ей свои планы. Донъ-Фернандо береть на себя убдить старика ухать; къ тому же онъ имъ дастъ письма къ друзьямъ своимъ въ Америк. He пройдетъ и двухъ недль, какъ они отплывутъ на пароход изъ Кадикса. Бжать, бжать скоре изъ страны вислицъ, гд ружейными выстрлами думаютъ утолить голодъ, и гд богатые отнимаютъ у бднихъ жизнь, честь и счастье!
— Пріхавъ туда, — продолжалъ Рафаэль, — ты будешь моей женой. Любовь моя будетъ сильнй прежней, чтобы ты не думала, что я храню въ глубин души какое-нибудь горькое воспоминаніе. Все прошло. Донъ-Фернандо правъ. Тлесное опороченіе означаетъ собою очень мало. Любовь, вотъ главное, остальное — вздоръ. Твое сердце принадлежитъ мн? оно мое?… Марія де-ла-Лу! Подруга души моей! Мы съ тобой пойдемъ при свт солнца — теперь мы возродились съ тобой, теперь именно начинается наша любовь. Дай мн поцловать тебя въ первый разъ въ жизни. Обними меня, подруга; я вижу, что ты принадлежишь мн, что ты будешь поддержкой моей силы, опорой моей, когда начнется жизненная борьба на чужбин.
И двое молодыхъ людей крпко поцловались на порог хижины, соединивъ уста свои безъ всякаго трепета чувственности, долгое время держа другъ друга въ объятіяхъ, словно они своей любовью бросали вызовъ старому міру, который покидали.
Сальватьерра проводилъ въ Кадиксъ и усадилъ на пароходъ свеаго стараго товарища, сентора Фермина, отплывавшаго въ Америку съ Рафаэлемъ и Маріей де-ла-Лусъ. Привтъ! Они больше не увидятся. Міръ черезчуръ великъ для бдвнхъ, прикрпленныхъ всегда на одномъ и томъ же мст.
Сальватьерра почувствовалъ, что у него текутъ изъ глазъ слезы. Вс его друзъя, вс воспоминанія его прошлаго исчезали, разрушенные смертью или несчастіемъ. Онъ оставался одинъ среди народа, котораго намревался освободить и который уже не зналъ его. Молодое поколніе смотрло на него, какъ на безумца, внушавшаго нкоторый интересъ своимъ аскетизмомъ, но они не понимали его словъ.
Нсколько дней посл отъзда этихъ своихъ друзей, онъ покинулъ свое убжище въ Кадикс, чтобы оттравиться въ Хересъ. Его звалъ умирающій, одинъ изъ товарищей хорошихъ его временъ.
Сеньоръ Матаркадильосъ, хозяинъ маленькаго постоялаго дворика донъ-Грахо, былъ при смерти. Семья его умоляла революціонера пріхать, такъ какъ присутствіе его было послднимъ лучомъ радости для умирающаго. «Теперь онъ уже приговоренъ», писали его сыновья донъ-Фернанду. И онъ похалъ въ Хересъ и отправился пшкомъ по дорог въ Матансуелу, по той самой дорог, которую онъ прошелъ ночью, но въ обратную сторону, идя за трупомъ цыганки.
Когда онъ добрался до постоялаго двора, ему сообщили, что его другъ умеръ нсколько часовъ передъ тмъ.
Это былъ воскресный вечеръ.
Въ единсутвенной комнат хижины, на бдно убраной кровати лежалъ трупъ, безъ иного общества, кром мухъ, жужжавшхъ надь его почти фіолетовымъ лмцомъ.
Вдова и дти, неся съ покорностью давно ожидаемое ими несчастіе, наливали стаканы виномъ, и служили своимъ покупателямъ, сидвшимъ въ непосредственной близости постоялаго дворика.
Поденщики Матансуэлы пили здсь, составивъ большой кружокъ.
Донъ-Фернандо, стоя у дверей хижины, созерцалъ обширную равнину, гд не видно было ни одного человка, ни одной коровы, въ монотонномъ уединеніи воскреснаго дня.
Онъ чувствовалъ себя одинокимъ, вполн одинокимъ. Только что онъ лишился послдняго изъ товарищей революціонной юности. Изъ всхъ совершившихъ походъ въ шоры и шедшихъ навстрчу смерти или тюрьм ради романтизма революціи, никого не оставалось подл него. Одни бжали въ отчаяніи за море, подшпориваемые нищетой; другіе — гнили въ земл, не имвъ утшенія видть, что справедливость и равенство царятъ надъ людьми.
Сколько безполезныхъ усилій! Столько тщетныхъ жертвъ! И наслдство столькихъ трудовъ, казалось, теряется навсегда! Новыя поколнія отворачиваются отъ старыхъ, не хотятъ принять изъ ихъ утомленныхъ и слабыхъ рукъ бремя ненависти и надеждъ.
Сальватьерра съ грустью смотрлъ на толпу работниковъ. Они или не знали его, или длали видъ, что не знаютъ. Ни одинъ взглядъ не былъ устремленъ на него.
Говорили они о великой трагедіи, все еще, казалось, державшей подъ своимъ гнетомъ рабочій народъ въ Херес, о казни пяти поденщиковъ за ночное вторженіе въ городъ, но говорили они спокойно, безъ страсти, безъ ненависти, точно это была казнь знаменитыхъ разбойниковъ, окруженныхъ ореоломъ народной славы.
