Черезъ нсколько дней онъ совершенно забылъ это происшествіе. До него дошло письмо, написанное его сыномъ, его Ферминомъ. Находился онъ въ Буеносъ-Айрес и писалъ отцу, высказывая увренность относительно своей будущности. Первое время нсколько тяжело, но при труд и выдержк въ этой стран, почти наврняка достигается побда, и онъ не мало не сомнвался въ томъ, что двинется впередъ.
Съ того времени сеньоръ Ферминъ нашелъ себ занятіе и стряхнулъ маразмъ, въ который его повергло горе. Онъ писалъ сыну и ждалъ оть него отвта. Какъ онъ жилъ далеко!.. Еслибъ было возможно похать туда.
Въ другой день его взволновало новое происшествіе. Сидя на солнц у дверей своей хижины, онъ увидлъ тнь человка, стоявшаго яеподвижно подл него. Поднявъ голову, онъ вскрикнулъ:
— Донъ-Фернандо!
Это было его божество, добрый Сальватьерра, но состарившійся, печальный, съ потухшими глазами, глядвшихъ изъ-за стеколъ голубыхъ его очковъ, точно вс несчастія и преступленія Хереса угнетали его.
Его выпустили, оставивъ на свобод, зная, безъ сомннія, что теперь онъ не отыщетъ нигд угла, гд бы могъ свить себ гнздо, и слова его прозвучатъ безъ отзвука въ молчаніи террора.
Когда онъ явился въ Хересъ, его прежніе друзья избгали его, не желая компрометировать себя. Другіе же смотрли на него съ ненавистью, точно онъ изъ вынужденнаго своего изгнанія былъ отвтственъ за все случившееся.
Но сеньоръ Ферминъ, старый его товарищъ, не принадлежалъ къ этому числу. Увидавъ его, онъ поднялся, бросился въ его объятія, съ дрожью сильныхъ людей, которые не могутъ плакать.
— Ахъ, донъ-Фернандо!.. донъ-Фернандо!..
Сальватьерра сталъ утшать его. Онъ все зналъ. Побольше мужества. И онъ жертва общественнаго разложенія, противъ котораго донъ-Фернандо металъ громы со всмъ пыломъ аскета. Еще онъ можетъ начать новую жизяь, окруженный всей своей семьей. Міръ великъ. Гд его сынъ устроитъ себ гнздо, туда и онъ можетъ похать къ нему.
И Сальватьерра нсколько дней подъ рядъ приходилъ къ своему старому товарищу. Затмъ онъ ухалъ. Одни говорили, что онъ въ Кадикс, другіе — въ Севиль, скитаясь по той андалузской земл, гд съ воспомианіями ея героизма и великодушія лежали останки его матери — единственнаго существа, любовь котораго усладила ему жизнь.
Онъ не могъ оставатъся въ Херес. Власть имущіе смотрли на него косо, точно готовы кинуться на него; бдные избгали его.
Прошелъ еще мсяцъ. Однажды вечеромъ, Марія де-ла-Лусъ, стоя у дверей своей хижины, чуть было не упала въ обморокъ. Ноги у нея дрожали, въ ушахъ звенло; вся ея кровь, казалось, хлынула ей въ лицо горячей волной, и потомъ отхлынула, оставивъ его покрытымъ зеленоватой блдностью. Рафаэль стоялъ передъ ней, укутанный въ плащъ, точно поджидая ее. Она хотла бжать, скрыться въ самый отдаленный уголокъ своей хижины.
— Марія де-ла-Лу!.. Марикилья!..
Это былъ тотъ же нжный и умоляіощій голосъ, какъ во времена ихъ свиданій у ршетчатаго окна, и не зная какимъ образомъ, она вернулась назадъ, робко приближаясь, устремивъ глаза, полные слезъ на бывшаго своего жениха.
И онъ тоже былъ полонъ грусти. Печальная серьезность, какъ бы придавала ему нкоторое изящество, утончая суровую вншность человка борьбы.
— Марія де-ла-Лу, — прошепталъ онъ. — Два слова не больше. Ты меня любишь и я тебя люблю. Зачмъ намъ проводить остатокъ нашей жизни бснуясь, кажъ несчастные?… Еще недавно я былъ такъ грубъ, что, увидвъ тебя, могъ почувствоватъ желаніе тебя убить. Но я говорилъ съ дономъ-Фернандо и онъ убдилъ меия своею мудростью. Это кончено.
И онъ подтвердилъ сказанное имъ энергичнымъ жестомъ. Кончилась ихъ разлука, кончилась глупая ревность въ несчастному, который не воскреснетъ и котораго она не любила, кончилось его злопамятство, вызванное несчастіемъ, въ которомъ она вовсе неповинна.
Они; удутъ отсюда, они покинутъ родину — разсотояніе изгладить дурныя воспоминанія. Они разыщутъ Фермина. У него есть деньги для путешествія всхъ троихъ. Свободные и счастливые проживутъ они на лон природы, въ мстности, незнакомой съ преступленіями цивилизаціи, съ эгоизмомъ людскимъ, гд все принадлежитъ всмъ и нть другихъ привилегій, кром труда; гд земля непорочна, какъ воздухъ и солнце, и не была обезчещена монополіей, не разорвана на части и унижена криками: это мое… а остальные люди пусть умираютъ съ голода.
И эта жизнь, свободная и счастливая возродитъ и ихъ души. Крестный, глядя на солнце, закроетъ глаза навкъ, съ спокойствіемъ исполнившаго свой долгъ. И они тоже, когда настанетъ часъ ихъ, закроютъ глаза свои, любя другъ друга до послдней минуты. Надъ ихъ могилами ихъ дло труда и свободы будетъ продолжаться ихъ дтьми и внуками боле счастливыми, чмъ они, такъ какъ имъ будутъ невдомы жестокости стараго міра, и они будутъ представлять себ праздныхъ богачей и жестокихъ сеньоровъ, какъ дти представляютъ себ чудовищъ и людодовъ изъ сказокъ.
