Раскаянье его было такъ глубоко и искренно, что вдовушка положила гнѣвъ на милость. Не въ ея характерѣ было ссориться съ кѣмъ бы то ни было, и всего менѣе съ окружавшими ее поклонниками.-- Хорошо, я прощаю васъ, проговорила она, но помните же, мистеръ Чизсакеръ, никогда не говорите дамѣ, что она отлыниваетъ. Да вотъ что еще, мистеръ Чизсакеръ: если вамъ когда нибудь доведется не на шутку ухаживать за женщиной...
-- Да ужь чего менѣе не на шутку, чѣмъ теперь! перебилъ ее мистеръ Чизсакеръ.
-- Такъ смотрите тогда, побольше говорите ей о своей любви и поменьше о своемъ кошелькѣ.-- Теперь, покойной ночи.
-- Но вѣдь мы остаемся друзьями?
-- О да, совершеннѣйшими друзьями.
Возвращаясь домой, Чизсакеръ старался утѣшить себя въ своей неудачѣ, живо воображая себѣ затруднительное положеніе капитана Бельфильда, оставленнаго имъ въ Норвичѣ безъ перемѣннаго платья. Но у самыхъ воротъ его дома ему встрѣтились двѣ человѣческія фигуры, изъ которыхъ одна несла чемоданъ, другая же шляпный картонъ.
-- Не пугайтесь, Чази, это я, послышался голосъ капитана Бельфильда. Я сейчасъ только пріѣхалъ за своими вещами по желѣзной дорогѣ и уѣзжаю опять въ Норвичъ съ девятичасовымъ поѣздомъ.
-- Если вы обокрали меня, то я развѣдаюсь съ вами судебнымъ порядкомъ, проревѣлъ ему Чизсакеръ въ догонку.
Конецъ первой части.
Джоржъ Вавазоръ провелъ около четырехъ дней подъ кровлею своего дѣда. Скрѣпя сердце, рѣшился онъ пожертвовать этими четырьмя днями, чтобы дождаться отвѣта отъ тетушки Гринау и, въ случаѣ отказа, понудить Кэтъ написать Алисѣ, какъ это было условлено между ними. Въ продолженіе этихъ четырехъ-пяти дней, тщетно уговаривала его Кэтъ быть пообходительнѣе съ дѣдомъ; Джоржъ и старикъ упирались каждый на своемъ и никто изъ нихъ не хотѣлъ сдѣлать перваго шагу.-- Не говори ты мнѣ про этого злющаго гуська, отвѣчалъ старый сквайръ на ея увѣщанія; дуракъ я былъ, что пустилъ его къ себѣ въ домъ.-- Пробовала Кэтъ урезонивать Джоржа, выставляя ему на видъ, что своимъ упорствомъ онъ только раздражитъ старика и доведетъ его, пожалуй, до того, что тотъ лишитъ его наслѣдства.
-- На то его добрая воля, угрюмо отвѣчалъ Джоржъ.
-- Если ты себя не жалѣешь, то уступи хоть ради Алисы.
-- Алиса-то ужь никогда не потребуетъ, чтобы я изъ корыстолюбивыхъ видовъ подчинялся безсмысленному самодурству. Что до меня касается, то я откровенно говорю, что люблю деньги, и не слишкомъ-то разборчивъ въ средствахъ тамъ, гдѣ представляется возможность хорошей поживы. Но такая уступчивость выше моихъ силъ. Я никогда не дѣлалъ этому человѣку ничего худого; я не пользовался отъ него ни однянъ шиллингомъ. Когда я было затѣялъ это дѣло по винной части, онъ мнѣ помогъ, обезпечивъ за мною имѣнье, которое все равно достанется мнѣ по его смерти. По своей неисправимой ограниченности, онъ даже не позаботился поближе заглянуть въ это дѣло и, Богъ вѣсть почему, вообразилъ себѣ, что я затѣваю пустое, тогда какъ, быть можетъ, единственный разъ въ жизни я затѣвалъ дѣло.
-- Но онъ имѣлъ полное право поступить по своему усмотрѣнію, замѣтила Кэтъ.
-- Конечно; но онъ былъ не въ правѣ вмѣнять мнѣ мою просьбу въ преступленіе. Надо было изъ послѣдняго ума выжить, чтобы отказать мнѣ въ ней; но за это я и не подумалъ бы съ нимъ враждовать; не его вина, что природа создала его такимъ дуракомъ. Но не могу же я валяться у него въ ногахъ, за то только, что осмѣлился къ нему обратиться съ самою разсудительной просьбой.
Дѣдъ и внукъ почти ни слова не говорили другъ съ другомъ; съ глазу на глазъ они оставались другъ съ другомъ всего какіе нибудь полчаса послѣ обѣда; старый сквайръ выпивалъ обыкновенно въ это время по три стакана портвейна и разсчитывалъ, что и внукъ послѣдуетъ его примѣру; но Джоржъ не притрогивался къ виду.
-- Я совсѣмъ бросилъ пить вино послѣ обѣда, отвѣчалъ онъ, когда дѣдъ придвинулъ къ нему бутылку.
-- То есть, ты хочешь сказать, что ничего де пьешь, кромѣ кларета, замѣтилъ старикъ далеко не въ примирительномъ тонѣ.
-- Я просто на просто хочу сказать, что бросилъ пить вино послѣ обѣда; и никакой у меня нѣтъ при этомъ задней мысля.
Даже мистеру Вавазору показалось неловкимъ придраться къ такому предлогу, чтобы разбраниться съ своимъ наслѣдникомъ; а между тѣмъ, въ немъ бродило какое-то смутное чувство обиды, и чувство это становилось все сильнѣе и сильнѣе при упорномъ молчаніи Джоржа, видимо нежелавшаго поддерживать разговоръ.
-- Но какого чорта ты тутъ сидишь, если не хочешь ни пить, ни говорить? промолвилъ старикъ.
-- Этого я и самъ не знаю, отвѣчалъ Джоржъ. Впрочемъ, если я уйду, то вы накинетесь на меня съ бранью.
-- Убирайся, сдѣлай милость, куда хочешь; какое мнѣ дѣло до тебя!
Изъ всего вышесказаннаго явствуетъ, что Дяоржъ не въ добрый часъ пріѣхалъ въ замокъ своимъ предковъ.,
