— Сам напросился, — проворчал Ремок, тут же припомнив, что здесь вообще делает второй пацан: — И тебе, дурню, всыпать могу. Что было сказано? Езжай к матери. Но нет же, тебе нужно по геройствовать.
Опешивший от такого поворота Малой тут же попытался оправдаться:
— Я отправил ей через банк расписку. Деньги ей доставят, а я хоть что-то хорошее в жизни сделать хочу.
— Сделать что-то хорошее, это матери под конец жизни помочь. Помрёт старуха, а ты и не увидишь.
— Зато другие жить будут, — ответил Малой стыдливо отводя взгляд.
Ремок замахнулся было отвесить Малому очередную оплеуху, но от резкого движения избитое тело отдалось болью, потому просто проворчал:
— И откуда вы такие неразумные берётесь?.. — больше ничего не говоря, поплёлся к каюте капитана, которую на время поездки тот уступил Смороку и его ценному грузу, за немалую плату поверх.
Малой тут же подскочил к нему, чуть не шмякнувшись на качающуюся палубу, почти взвыл:
— Не выдавай, он же меня обратно отправит!
— И прав будет.
Оглядев вновь вернувшийся к суете и предпочитавших не замечать странных пассажиров матросов, Малой подполз к Корэру, протяну тому его меч.
Корэр, подняв на мальчишку ненавидящий взгляд, вырвал клинок, упёр его в палубу, повиснув на нём.
Малой, рассчитывая найти в побитом колдуне собрата по несчастью, попытался заговорить с ним:
— Я со Смороком идти в Ксеньяре напросился. Только мы за черту города ступили, прошли совсем немного, на нас напали. Я тогда сглупил, напролом понёсся, меня потом Ремок так же отходил. Только я на него не кидался, ты чего взбесился так?
Корэр ничего не ответил, уж с милюзгой, которая к тому же и мать умирающую бросить умудрилась, он говорить не хотел. Вот будь бы у него только возможность, свою бы мать он спас…
Но Малой всё не унимался:
— А почему у тебя кровь золотая? Это то же золото, что в монетах? А как ты вообще с металлом в жилах живёшь?
— Я ария, — скупой бросил Корэр, с трудом шевельнув разбитыми в кровь губами, и тут же поморщился, почувствовав отвратительный скрипучий песок на зубах.
— А то, что ты про мать, отца да брата сказал, это правда?
Корэр кивнул, всё же пояснив:
— Мы не умеем лгать.
Малой тут же расхохотался:
— Брехня. Все лгут. Ложь это ведь такое дело, которое получается само. Лжём мы же сами по себе, придумываем всякое, ну чтобы лучше казаться. А ещё, чтобы нагоняй не прилетел. Ну и просто потому, что иначе всё как-то некрасиво. Нет никого, кто бы всегда правду говорил. Это слишком сложно.
Корэр только цыкнул, и это они, лжецы до самых управляющих нитей, говорили ему что-то о доверии?
Сморок склонился над Корэром, сидевшем у него в каюте, а за спиной нанимателя ходил из угла в угол Ремок, прихрамывая и порой опираясь на стену.
— Какие боги тебя надоумили драку устраивать?
Корэр неохотно ответил, уже жалея, что подумал, будто в это путешествие направила его Судьба, а не злой рок:
— Я стоял, никого не трогал, не взялся бы он меня жизни учить, ничего бы не было, — прогундосил Корэр, зажимая сломаный нос подвернувшейся под руку относительно чистой тряпицей.
Сморок тяжело вздохнул, он понадеялся на колдуна, увидев в том подспорье в непростом деле, а тот оказался очередным невменяемым, какие под конец похода с ним и остались.
— Мы кучи жизней спасаем, так что никакого раздора до конца дела, а там уж хоть переустраивайте друг друга. И ты, Ремок, не смотри так. Ты повинен куда больше парнишки. На кой ляд ты к нему приставать решил?
Ремок хмыкнул:
— Так он трясся, словно девка на ветру. Я уж было подумал неженка, а как тронул, понял что трус. Хотел вразумить, да не рассчитал, что так легко взъярится.
— Вроде здоровый мужик, а как детё малое. Уже и седины голову тронули, да спокойно не живётся. Парня больше не трогай. А теперь вон пошли, оба!
Ремок, послушно поковылял прочь, всё же зря он воспитательные беседы затеял. Как выяснилось, не на всех работает заученный им метод вразумления, да и не всех можно как следует вздёрнут, чтобы разум на место поставить. Разных парней он повидал. Были те, кто вбиваемую им науку принимали, были те, кто пытался огрызаться, но чтобы первыми кинуться, такое впервые. Колдун был либо безбашенным, либо привыкшим, что не отстанут, пока за себя не постоит. И если последнее, то понятно, отчего он был таким отстранённым и озлобленным. Такого не перекроить, не поправить. Но что должно было случиться в жизни ещё совсем малого парня, которого не всякая мать и со двора бы одного пустила, да к тому же явно холенного и лелеянного аристократа, что его характер так покорёженного?
Корэр взглянув исподлобья на Ремока, попытался предугадать, что тот думает. Но о чём мог думать недалёкий рубака? Все они мыслили лишь о том, кого бы захватить, разорить. Такие жили войной и он это успел запомнить за те редкие разы, когда брат брал его с собой. С такими можно было говорить только на языке силы, ведь только сильных они либо уважали, либо боялись, но главное: не трогали.
