А вот нет. Оказалось, что кусок леса был лишь у входа, за воротами же открывались совсем иные пространства. Широкая ровная дорога, словно укатанная телегами с одинаково гладкими колесами. Да и сама машина, в которую меня затолкала бабушка, оказалась странной, шумной, тесной и непривычно быстрой. Я поначалу даже собирался выбраться наружу, но дядя Булат оказался быстрее. Он что-то повернул, нажал, двери с щелчком заблокировались, а потом машина дёрнулась и понеслась по дороге, прямо в узкую щель выездных ворот. Натренированный лифтом, я не взвыл, умело сдержав первоначальный порыв вылезти в окно. Ворота стремительно приближались, и, похоже, только я один испытывал сомнения в том, что мы протиснемся в них, а не расшибёмся в лепёшку.
– Мы не поместимся!
– Тёть Валь, экий он у тебя нервный. Его точно от переломов лечили? Не от психа?
– Булатик, золотко, ты за дорогой лучше следи. Знаю я твоё лихачество.
– Не обижайся, но не похоже, что он, вообще, когда-либо на мотоцикле гонять сможет. Нервный какой-то стал.
Бабушка и дядя синхронно рассмеялись, словно знали нечто такое, что делало их соучастниками. Мужчина периодически оборачивался, шутил, болтал с нами, навстречу проносились такие же машины. Казалось, мы вот-вот столкнёмся лоб в лоб, но каждый раз либо дядя, либо водитель встречного автомобиля вовремя отворачивали руль. Или мне так казалось. Несколько раз попадались огромные и шумные машины, «Камаз» – было написано на их оранжевых мордах. Их страшные колёса проносились в боковом окне мимо моего лица, равнодушно и мощно крутящиеся прямо на уровне глаз, отчего моя нынешняя хрупкость ощущалась ещё болезненнее. Ведь даже творение рук самого человека может со случайной лёгкостью раздавить и убить его самого.
– При-и-иехали, – дядя Булат притормозил перед забором, некрашеные, потускневшие, прибитые вразнобой штакетины ограждали двор. За ними красовался высокий, даже по меркам моей бывшей родины, деревянный коричневый дом, с высокими окнами без ставней. На узкой полосе между ограждением и завалинкой росли липы. Именно так назывались деревья с гладкими стволами и цветками с полупрозрачными крыльями.
– Ну, здравствуй, мой новый дом. Надеюсь, мы с тобой поладим, – прошептал я по стародавней привычке из моего мира, где считалось, что всё вокруг живое и имеет душу, поэтому лучше не ссориться ни с кем по пустякам, а попытаться поладить миром.
Валентина Ивановна оказалась заслуженным учителем математики и любителем истории, так что в доме скопилась уйма книг, которые я, едва научившись читать, принялся осваивать. В моём мире чтением и написанием занимались летописцы по специальным заказам аристократов, церковников или самого монарха. Получить допуск к хранилищам удавалось далеко не каждому дворянину, так что мне было очень интересно, сколько знаний может уместиться в одну мою человечью жизнь. Сколько книг я смогу прочитать здесь? Потому что в моём мире книг было мало, их делили на странички, раздавали книгочеям, и те переписывали их за ночь. Но всё равно среднее количество прочитанных книг за человеческую жизнь исчислялось десятками. Благочестивые трактаты, биографии знаменитых монархов, героический эпос и колдовские книги – ничего научного и обучающего я так и не сумел припомнить.
Местные жители чаще интересовались приворотными отварами, ядами, изготовлением оберегов и талисманов на удачу, а также как навести порчу на конкурентов, соперников и даже соседей. Следить за движением звёзд начали тоже неспроста. Названия созвездий, их расположение, ретроградные петли и годовые изменения давали работу сотням составителям гороскопов и помогали в предсказании удачных дат для важных событий.
Да и сам я не особо интересовался, чем занимаются эти хрупкие существа. Их жизни в моём тогдашнем понимании исчислялись неделями, даже лица монархов запоминать было бессмысленно. В следующий раз, когда я видел венценосную особу на троне, это был уже совершенно другой человек.
Тут же я сидел на стуле, поставленном прямо в открытых створках книжного шкафа, и читал о началах геометрии в Древнем Египте, о системе счисления Майя, где как раз и использовались так полюбившиеся мне двадцатеричные разряды, о древнерусских счётных словах. Я с восхищением сравнивал тьму, тьму тём, тьму великую и тьму тьмущую. Бабушка сновала туда-сюда мимо меня, подозрительно посматривая и попутно притаскивая чай с бутербродами, но ничего не говорила. Память у меня оставалась прежней, как здесь это называлось – фотографической, так что вскоре я уже заимел представление о текущей эпохе и её уровне развития. Если сравнивать с покинутым мной миром, этот продвинулся на много веков вперёд. А если учесть, что всё созданное человечеством абсолютно не учитывало магию, никак на неё не опиралось, то разрыв увеличивался ещё сильнее.