Истосковавшись по родительскому дому, он в августе 1929 г. вернулся в дом деда Иоганна и Иоганна-отца с пустым карманом и решительно заявил: «Из Мариенталя я больше никуда». Было ему 20.
По селу маршировали, провожаемые грустными взглядами стариков, отряды юных пионеров и подростков, вслед которым шептали: «Смотри – слуги Дьявола, безбожные комсомольцы». Отмахиваясь от наставлений родителей: «Вы отстали от жизни», они собиралась по вечерам в колхозном клубе – огромном кирпичном здании бывшей церкви, с которой снесли купол. Курили трубки, самокрутки, активно пропагандировали идеологию коллективного хозяйствования, короче колхозов, что вытесняли идеологию собственника – плоть и кровь поколения отцов.
Надвигался 30-й год. Незадолго после возвращения Петра во двор деда Иоганна и Иоганна-отца неожиданно въехала телега, и колхозные активисты, которых называли «комитетчиками», начали выносить из амбара всё зерно и муку. Когда выносили последний, пятый мешок, дед закричал голосом, который Пётр никогда прежде не слыхивал: «Люди добрые, побойтесь Бога! Чем я завтра накормлю семью, внуков? Вы оставляете нас на голодную смерть!» В ответ по нему основательно прошёлся кнут рослого детины. Пётр хорошо помнил, как вздрогнул дед, побледнел, упал на колени: «Помилуйте…» Хотел, похоже, ещё что-то сказать, но… растянулся, словно подстреленный. Лицо его искривилось, изо рта пошла пена, дед дёрнулся и затих. Комитетчики и потрясённая семья наблюдали, как от сердечного удара умирал дед. «Трогай!» – нарушил тишину детина, и гружённая зерном телега, сопровождаемая воплями, плачем и проклятиями отошедших от шока взрослых и детей, выехала со двора. Смерть деда не перенесла бабушка – её похоронили через неделю в одной могиле с дедом.
Боясь духа безбожных комсомольцев, что оставили в отчем доме обездоленную семью, Иоганн-отец держал единственного сына в строгости: «На милость безбожников надеяться неча… Опора и надёжа семьи один таперь тольки ты».
Учитывая образование и умелые руки Петра, правление колхоза предложило ему отремонтировать не работавшую со времён голода 1920-го года ветряную мельницу. После дня, проработанного на мельнице, он по вечерам помогал отцу – ремонтировал обувь, пилил, рубил дрова, да мало ли дома дел… По воскресеньям после ужинов (так было безопасней) семья усаживалась в большой комнате у распятья – молилась. Мимо, поглядывая на окна, проходили, бывало, девушки, но интереса к ним Пётр не проявлял, и они с клеймом домоседа и мухомора оставили его в покое.
В День католической пасхи в «клубе»-церкви проводился концерт. Броская афиша с танцующей парой дразнила и манила…
Надвигалась эпоха всеобщего стукачества. Чтобы уберечь детей от бед и потрясений, родители прикладывали обычно пальцы к губам: «Т-с-с, стены слышат». Но юность не только губительна, она ещё и своенравна. И, так как молодые тянутся к молодым, Пётр попросил у родителей благословения сходить на концерт. Иоганн-отец хотел приструнить сына, поднял было руку и раскрыл рот, однако страх перед «слышащими стенами» заставил опустить руку и промолчать: в памяти была жива ещё картинка, а в ушах— предсмертные слова умиравшего отца, что взывал к милости комитетчиков, пока не затих в конвульсиях.
Страха перед «слышащими стенами» не испытывала однако мать Петра – Маргарет. Она разразилась громкими ругательствами и в адрес «порушивших церковь антихристов», устраивавших танцульки в святой праздник Воскресения Христово, и в адрес колхоза, что высасывал жилы, – мол, «один Бог знае, кака судьба буде у двух наших дочек». В конце этих ругательств промокнула фартуком глаза, взглянула на сына, что терпеливо ждал, и сказала, указав на мужа, – он-де думает так же:
– Ладно, чего уж. Ты ж молодой – сходи. Мош, девку какую полюбишь, нам помошницу.
Церковь с нарядным алтарём и пастором в белой тунике Пётр помнил с детства; помнил священнодейство праздников, церковное песнопение, дух благолепия и святости. Прежде чем войти внутрь, постоял у колонн, которыми обычно любовался. Перекрестился, открыл дверь и оцепенел: пятеро трубачей выводили бравурную музыку, напомнившую марш. На дубовых, намоленных предками скамьях, что были отодвинуты к стенам, лузгали семечки, сплёвывая шелуху на пол. Центр почему-то пустовал: то ли по-новому танцевать не умели, то ли гопса-польку зазорно было танцевать…
Пётр остановился у двери: «Пока жил затворником, подросли 15-16-летние». В дореволюционное, царское время знакомились, как правило, на нейтральной территории: в церкви, у магазина, на берегу реки Караман, в которой летними вечерами смывали дневную усталость, зимой катались с высокого берега на санках либо лыжах – на дорогих коньках щеголяли на льду лишь дети из зажиточных семей. В праздники и выходные сходились в церкви, где парни выискивали глазами невест, девки – парней.
