Утром, после завтрака в столовой, всех увели к объекту, что был окружён снежными горами. Расчищенным от снега оставался лишь черневший в подземелье вход. По телу Петра прошла дрожь: «Если это шахта и мне дадут в ней работать, это лучшее, что может случиться». Под землёй он чувствовал себя надёжно: опыт помогал предвидеть опасность. Там под дамокловым ключом было тело, но свободной оставалась душа. Пётр становился хозяином кирки, опоры в шахтном стволе и даже короткого отдыха. Бесконечные контролёры, фискали, демагоги исчезали, как в ядах исчезает саранча. И когда объявили, что колонна будет работать в угольной шахте, у Петра от радости выступили слёзы.
Утром и вечером кормили «бурдой», в обед давали «тормозок» с куском чёрного хлеба и бутылкой воды, так что в Петре зрела уверенность, что он выкарабкается… В очередной раз, когда их утром уводили в шахту, навстречу провели колонну, и глаза Петра случайно столкнулись с усталым, но знакомым взглядом.
– Вальдемар! Ты-ы? – кинулся он навстречу.
– Куда!? Назад! – раздался крик, но обняться они успели. Выстрел в воздух – и их растащили.
– Адрес! Адрес Берты! – уже на расстоянии крикнул Пётр.
– Алтайский край. Родино.
– Мои в Степном Кучуке, рядом. Я зэк – заключённый.
– Зэ-эк?!.. – и, прежде чем колонна скрылась за снежной горой, Вальдемар успел крикнуть: – Повезло!
Под землёй Пётр в тот же день написал домой обо всём, что с ним произошло, и в конце дописал адрес Вальдемара. Размышляя, кем передать треугольник, решил обратиться к пожилому надзирателю с добрым лицом. И когда тот вышел на дежурство, Пётр встал в строй крайним со стороны, где шёл обычно надзиратель. В какую-то долю секунды, когда они оказались рядом, Пётр рискнул.
– Пожалуйста, передайте маме, – и, пряча руку в рукаве фуфайки, спрятал треугольник в руке надзирателя.
– Заключённый Герман, равнение в строю! – крикнул надзиратель, и Пётр тут же подстроился под шаг впереди идущего.
В сентябре 1942-го в школу пошёл 7-летний Гелик. Ида и Ами уходили на колхозную работу, дома оставалась Маргарет с внучкой Голдой. Потеряв за короткое время мужа, знакомых, родственников и близких, лишившись среды, в которой прошла её жизнь, она, бывало, впадала в ступор, словно была на другой планете: всё чужое, всё незнакомое. И ждала-надеялась: придёт время, и им разрешат вернуться в родные края, что оберегают, как утроба матери. Размышляя о жизни, не понимала, за что их выслали и почему на их долю выпало столько войн: первая мировая, финская, революция, гражданская, раскулачивание, вторая мировая и, наконец, депортация. Чем и кому они мешали? Растили детей, но стать хозяевами своей судьбы детям не дали. Где сейчас Петя? Берта? Что с ними?
В этих думах-размышлениях она забывала, случалось, о 2-летней внучке, что возвращала бабушку в реальность голосом с русской печки, и Маргарет снимала её с самого тёплого места в домике. Вместо горшка, подержала девочку над ведром, одела, сварила мучную кашу, накормила, и они вышли во двор. Голда несколько раз пробежала туда-сюда, остановилась и, глядя снизу, попросила:
– Ба, давай играть.
– Ну, догоняй, – и, широко зашагав к дороге, оглянулась.
Внучка неуклюже семенила за бабушкой. Маргарет остановилась, подхватила её на руки и, чтобы малышка не заметила слёз, уткнулась ей в пальто.
– Пойдём в сарай, хрюшку накормим.
Вылив помои от вымытой посуды 4-месячному поросёнку, что был выдан Петру, чтобы сделать запас еды на дорогу в трудармию, и прислушавшись, как он чмокает, Маргарет подняла Голду.
– Пойдём печку затопим, а то к утру охолодает.
Сняв с внучки пальтишко, сунула ей в руки сшитую Идой куклу и занялась домашними делами, думая об Ами, которой «уже 25, а жениха нет и не предвидится». Одна радость: Гелик учится хорошо; за четыре месяца выучил русский язык и теперь на равных общается с соседскими мальчишками. Несколько русских слов знала и маленькая Голда, ни слова не знала одна только Маргарет.
– Ба, давай песню, – подошла к ней малышка, не выпуская из рук куклу.
– Песню? – улыбнулась Маргарет. – А какую?
Голда сжалась – не знаю, мол… Маргарет оставила дела, посадила девочку на колени и запела: «Alle meine Entchen schwimmen auf dem See» (уточки мои все плывут по озеру).
– Хорошая песенка?
– У нас нет уточек, – сказала Голда.
– Умничка. У нас много чего нет… и курочек нет, и голубей, и кошки.
