Ночи были холодные, пришлось распаковать узлы. После первой недели пути заболел Иоганн. Он ничего не ел. Просил чаю, но горячий чай был дефицитом. Его тошнило и морозило, Маргарет укрывала его потеплее. Однажды в вагоне стало теплей, и запертые люди предположили, что поезд, двигавшийся кружным путём, прибывает на юг. Иоганн слабел… На одной из остановок Пётр попросил у офицера НКВД врача, но врача в эшелоне не было. Попросил «таблетки от температуры». Таблетками офицер тоже не располагал. Через две недели, ночью, Маргарет разбудила Петра: «Отец заговариваеця. Дышить, будто помираеть». На рассвете, когда сквозь щели вагона стал проникать тусклый свет нарождавшегося дня, Пётр притронулся к отцу.
– Ма-ам, он мёртв.
– Петру-уша, – завыла она голосом, какой он прежде никогда не слышал. – То дурной знак. И шо тольки с нами буде?
Мать бывала разной – весёлой, насмешливой, воинственной, неунывающей, но всегда сильной духом. Сейчас в её позе и голосе слышалась такая безысходность, что стало жутко. Услышав плач, кто-то произнёс:
– Сейчас 7 утра. Надо крик поднять. Его ж похоронить надо.
Люди начали стучать и кричать: «Человек помер! Помо-ги-ите!» Перестукивания прошлись азбукой Морзе по эшелону, и вскоре с крыши свесилась голова, что прокричала:
– Я помощник машиниста. Остановить поезд и открыть дверь не приказано. Придётся ждать, когда стоянку объявят хотя бы на час.
Иоганна обтёрли мокрым полотенцем, переодели во всё свежее, обернули тело в простыню и положили у стены недалеко от параши. Мёртвый, он более суток «существовал» рядом с живыми. Когда остановился поезд и открыли двери, солдат приказал вырыть могилу на полянке недалеко от железной дороги. Три мариентальца, хорошо знавшие Петра и Иду, выкопали могилу. Солдаты НКВД принесли грубо сколоченный гроб. Как назывался полустанок, никто не знал.
В вагоне становилось всё теплее. Открыв в очередной раз двери, солдат радостно крикнул: «Алма-Ата, стоянка два часа! Покупаем арбузы! В вагоне не резать!» Щурясь от яркого солнца, люди вываливали на перрон, заваленный казахстанскими арбузами и дынями. Пётр купил арбуз и дыню, дети лакомились, прыгали от счастья.
Недалеко от вокзала находилось не то озеро, не то река, и люди, налакомившись, кинулись к воде. Кто-то стирал, кто-то мылся. Ами, Ида и Маргарет выстирали полотенца и одежду покойного Иоганна, искупали детей, помылись и переоделись сами. Освежённые, вернулись к поезду с отцепленным паровозом. О посадке возвестил гудок. В вагоне, катализаторе климата, становилось всё холоднее: поезд застучал на север.
Вместо обещанной недели, переселенцев «катали» месяц— причину кружного пути никто не знал. 27 сентября прибыли на узловую станцию Кулунда, однако по грунтовым дорогам Алтая на конных повозках предстояло проехать ещё не менее 100 км. Холодная сентябрьская ночь прошла на вокзале в ожидании повозок. Они прибыли к 8 утра, и весь следующий день переселенцы смотрели на бескрайние Кулундинские степи с низкорослой травой, стернёй на зерновых полях, на распушённый ковыль, шары перекати-поле, на сусликов, колки, речушки и озерца. Просторы радовали: есть где приложить руки. Колхозные подсолнухи были ещё не убраны, и возчики разрешили наломать шляпок. Всю дорогу лузгали семечки. 29 сентября привезли их в колхоз «Свердлова», где на полу неотапливаемого клуба им предстояло прожить неделю, пока в заречной стороне не нашли полуразрушенный саманный[10] домик, что простоял в ожидании раскулаченных хозяев не один год.
Колхоз застеклил окна, наладил дымоход в русской печи, и семья Германнов начала обживать домик. Петра назначили конюхом, Иде места в школе не нашлось. От работы доярки она отказалась – предпочла с Ами быть разнорабочей.
Ида сдружилась с местными, и весть, что она шьёт, быстро разнеслась по трём колхозам разбросанного села, чьё название вызывало в памяти рассказы об ордынцах, – Степной Кучук. Немногословный председатель вызвал её однажды в контору и сказал, как приказал: «Будэш працювати у куспроме»[11]. Приказ теплолюбивая Ида восприняла, как подарок судьбы: работа в помещении была спасением в мороз.
Маргарет бережно распределяла содержимое дорожного бочонка с салом, запас которого убывал с каждым днём. Выручало швейное мастерство Иды, которой помогала Ами: местные женщины рассчитывались картошкой, свёклой, брюквой и редко – мукой. Через три месяца семья Германнов, с трудом привыкавшая к местному климату и порядкам, встречала новый, 1942 год.
В середине января местная власть сообщила переселенцам о призыве на трудовой фронт мужчин немецкой национальности в возрасте 17–50 лет. Согласно указу, на сборный пункт все должны были явиться в тёплой одежде, с ложкой, кружкой, постелью, запасом белья и едой не меньше, чем на 10 дней.
Ничего, кроме мариентальского сала, в семье не было – Ида и Маргарет ломали головы, из чего сделать запас еды на 10 дней. Выручил председатель колхоза – украинец, раскулаченный в начале 1930-х. Он приказал трудодни Петра отоварить мукой, овсянкой, чечевицей и четырёхмесячным поросёнком.
