От предчувствия беды сердце пронзила острая боль и, казалось, отхлынула кровь. Внутри в ней всё вдруг задвигалось и превратилось в сплошной ком. Ида почувствовала сердце, печень, лёгкое, что, точно увеличившись в размере, рвались наружу. Она остановилась и за кого-то ухватилась.
– Вам плохо? – спросил мальчик.
– Вы кого несёте?
– Гелика Германна, одноклассника.
– Я его мама.
Комок внутри расслаблялся… И по мере того, как сердце, печень, лёгкое занимали свои прежние места, она обретала силу. Молча пройдя через тёмные сени, открыла дверь, достала пятилинейную лампу, зажгла.
– Вот сюда, – указала она на топчан.
Взрослые просыпались. Глядя на толпу подростков и бледного, забрызганного кровью внука, Эвальд застыл, свесив ноги в подштанниках, Эмма схватилась за сердце, Берта зажала рот.
Ида приложилась к груди сына, прислушалась – дышит, и начала чётко, но тихо раздавать указания.
– Папа, принеси воды из колодца. Мама, зажги примус. Берта, сбегай к соседям, может, у них найдётся иод. Дети, нам нужен врач. Пока обмою, врач должен быть здесь.
– Побежали, – выбежала Ася, и за нею устремились все, кроме Тамары.
– Я останусь… – решительно заявила она.
Ида металась по комнате в поисках марганцовки и перевязочного материала, приговаривая «За что?! Господи, за что?..» Красная от слёз, Тамара полушёпотом объясняла:
– Завязалась драка, его оттолкнули, он стукнулся головой о берёзу.
– Ведь говорила: не ходи! Говорила! Не послушался.
Тряпочкой, смоченной в марганцевой воде, она сантиметр за сантиметром отмывала кровь. Аккуратно перебирая кудри, дошла до головы, нашла рану, состригла на ней волосы, помазала место иодом. Гелик застонал, открыл глаза, полушёпотом спросил: «Где я?» – и снова отключился.
– Сынок, это я, – склонилась над ним Ида, повернула его набок, согнула колени, и Гелика стошнило на простынь.
– Ничего, ничего, сынок, теперь будет легче.
Тамара выносила воду— помогала, чем могла. Эмма присела к внуку на топчан, Эвальд растерянно стоял рядом. В избушке воцарилась тишина, что вскоре нарушилась голосами с улицы. В сопровождении подростков вошёл по-домашнему одетый доктор. Приказав не шуметь, он осмотрел больного и остался доволен проделанной Идой работой.
– У мальчика сильное сотрясение. Ранку продолжайте промывать марганцовкой. Его вылечит молодой организм и полный покой не менее, чем на две недели.
И Ида решила оставить Голду на две недели с «бабушкой Эммой», а самой перебраться с Геликом в недостроенный домик. Она не разрешала ему читать, и он практически почти всё время спал. Опухшие веки и лицо обретали прежние формы, гематомы бледнели.
Происшествие вызвало резонанс. Школа бурлила, но!., осуждать сына Первого секретаря Партии никто не смел. Учителей постарше «приглашали» в райком Партии, помоложе – в райком Комсомола. Выходили они оттуда с красными глазами. Несмотря на то, что репрессии не имели уже прежней силы, чувство страха всё ещё незримо витало в воздухе – учителя боялись…
Пересуды, затихшие в школьные каникулы, возобновились с началом учебного года, когда бывшие семиклассники сели за парты восьмиклассников. Большинство 8-го «а», в котором произошёл инцидент, отказывались учиться в одном классе с «ублюдком», требуя перевести его в 8-й «б». В знак протеста начали бойкотировать уроки. Бойкот, однако, был вскоре ослаблен слухами, будто Гелик пытался изнасиловать Тамару. Шушукались первоклашки, шушукались десятиклассники, шушукались, будто по этому поводу Гелика вызывал комендант НКВД. В один из тёплых сентябрьских дней 1950 года стоял он, бледный, красивый, на деревянном крыльце школы в окружении друзей. С двумя «верными Санчо-Панса» на крыльцо поднялся Андрей. Поравнявшись с Геликом, он во всеуслышание произнёс:
– Что, насильник, торжествуешь?.. Ничо! «Чёрный ворон» тебя ждёт… Скоро загремишь…
– Мы тэбэ знать нэ знаемо, проходь! – не сдержалась Ася и выдала, как приказала. – Хлопцi, я напишу на этого ублюдка в край: крайком Партии, крайком Комсомола и краевое НКВД, но попрошу всех подписаться.
– Бросьте, – попытался отговорить их Гелик. – Защищать немцев никто не будет. Ни в крае, ни в районе. Не хочу, чтоб из-за меня у вас были проблемы. Ничего не добьётесь. Наверху всё уже решено.
– То наше дiло. В школе нас учiлы бороться за правду – будем бороться, якучiлы. Верно, хлопцi?
Писала Ася ночью или после уроков, неизвестно, но вскоре в один из отделов НКВД вызвали её вместе с Тамарой. Они изложили всё, как было, – возможно, даже приукрасили, потому как на другой уже день вызвали их матерей. В большой роскошный кабинет с хрустальными люстрами и ковровыми дорожками женщин пригласили на мягкий диван. Напротив, за длинным столом, сидели люди в погонах, представители райисполкома, райкома Партии, а также директор школы и худенькая «классная» 8-го «а».
