Человек в погонах излагал у стола причину внеочередного партийного собрания. Бесцветные глаза служителей власти оставались равнодушными – почёсывали за ушами, рисовали; следили за мухами на потолке; прикрывали лицо, желая скрыть, что дремлют. С широко раскрытыми глазами вслушивались в доклад, не упуская ни слова, лишь две женщины на диване.
Едва докладчик закончил, мать Аси вскочила и разошлась так, что разом проснулись и стены, и люди. Её пытались остановить: «Садитесь, успокойтесь, вам слова не давали», но – не тут-то было.
– Неча мне рот затыкать. Хочу – беру слово. Не хочу – не беру. Я ны в суде. По якому праву нас вызвалы? Мы партейцы – чы шо?.. Я чойсь ны помню, шоб нас у коммунысты прынiмалы. Окопники!.. Зары-ылись! Попряталысь! С дiтмы воюють… А дiтки нашi стоять, як и iх отцы, за правду – защищають хлопця, яко́го чуть ны убыв «ублюдок». И тiки за то, шо вiн нi мец— совэцький, между прочим. Мы в 30-х натерпiлись ны меньше iх; с той тiко разницей, шо нас на каж- ном углу «кулаками» обзывалы, а iх «фашистами». Щас ны тэ время. Страхи, як нас раскулачивалы да высылалы, уйшлы. Время вышибло страхi. Мiнi вжэ ничо не страшно: война отняла усiх. Схинув батько, сын и чоловiк мiй, боевой офицер. Одна радость – доча. За неї горло перехрызу. До Москвы дойду. Тiко троньте її – на вiсь свiт вас ославлю. Ны на робкого напали! – И обратившись совсем другим тоном к директору школы и классной руководительнице, закончила: А вас прошу, пока беды не случилось, этого ублюдка, сына секретаря, пересадить в 8-й «б». Можа, в друхом классе успокоиця. Уберите гниду из класса, а то за него вiзьмусь я – мало не покажется… Лясы точить и слухать, як тут от неча делать в ступе воду тол- куть, мэнi некада, так шо, дорогi партейцы, прощевайте. Пiйшла я. Корову доiть.
Хлопнула дверью и ушла. Тишину всеобщего оцепения нарушила Тамарина мама. Интеллигентная, красивая, она и заговорила интеллигентно, красиво, коротко.
– З. Ф. выразила желания учеников. К ним надо прислушаться. Это первое. Второе… – замолчала, вздохнула и кратко призналась. – Я ведь тоже немка. И признательна З.Ф., что правду о нас сказала. Гелик Германн ни в чём не виноват, а его едва не убили да к тому же пытались ещё и оклеветать.
Что сработало – Асино письмо или выступление Аси- ной матери, – неизвестно, но вскоре «ублюдка» Андрея перевели в 8-й «б», Гелика оставили в покое, а Иду пригласили преподавать немецкий язык в 5–7 классах. Ида была счастлива: деньги давали возможность повысить статус семьи, и она, худо-бедно, могла покупать теперь одежду для себя и детей. Восьмой класс Гелик окончил с хорошими показателями.
Прежде чем уйти в рабочий отпуск, Ида получила от Петра письмо. Первое за все годы. Из наполовину затушёванного треугольника поняла главное: муж соскучился, зовёт её с детьми в Воркуту, ему разрешено воссоединение с семьёй.
Ида была в смятении – не знала, на что решиться. Поговорила с матерью, но Эмма тоже была растеряна. Дня через два они успокоились и тёплой июльской ночью 1951 года, спрятавшись от детских ушей, вышли во двор – поговорить. Уселись на чурбаны, и Эмма полушёпотом попыталась отговорить дочь от дальнего и непредсказуемого переезда.
– У тебя в районном центре денежная работа, и не какая-нибудь – бюджетная. Дети учатся, обрели друзей. Живёте хоть и в саманном домике, но своём. Гелик каждое лето мажет крышу глиной, и в дожди, как у соседей, крыша не протекает. У вас тепло зимою, сухо и прохладно летом. А в Воркуте где жить будете? Там холодней, чем на Алтае.
– Не знаю, мама, но мы будем вместе. Да, повезло с работой. После выселения стало легче, но я устала одна. Гелик вырос без отца, ему 14-летнему, нужна мужская рука. Подростковый возраст – самый трудный.
– А ты в курсе, что он любит Тамару?
– Это детская любовь – пройдёт.
– Не скажи. А если разлука отразится на всей его жизни? Напиши Пете, спроси, почему его сюда не отпускают и где будете жить. Спроси обо всём.
И началась активная переписка. Пётр сообщал, что жить будут в барачной комнате с печным отоплением и водой на улице, что дети будут учиться, что его срок за «контрреволюционное» выступление не подошёл ещё к концу, но за «хорошее поведение» ему разрешено жить в посёлке для вольнонаёмных. Режим стал более мягким; он по-прежнему будет работать в шахте; на руки выдают небольшие деньги, но от голода, как раньше, никто уже не умирает.
Письма Ида обговаривала с родителями, и они дали согласие на выезд. Расставание с внуками было трудным. Провожать подводу, на которой семья уезжала под конвоем коменданта, собрался весь класс. Многие плакали. Гелик подошёл к Тамаре. Заметив, как, слегка улыбнувшись, кивнула мать, он обнял девушку и при всех поцеловал.
– Каждый день буду ждать писем. Будешь писать? – шепнул он ей в затылок.
– Буду. Я люблю тебя.
Он прыгнул на подводу, и кучер стегнул по лошади: «Но-о». Сентябрь 1951-го провожал их хрустальным днём.
– Гелик, пиши! Я надеюсь на встречу! – кричала Ася, ни на кого не обращая внимание.
