Иностранный Легион – это наемное войско, воюют не за идею, а за деньги. Кто заплатит – за того они и воюют. Платят хорошо потому, что им приходится убивать по заказу. Да и их частенько убивают. Район действия – в основном Северная и Западная Африка. Во всех этих странах от Гвинеи до Египта легкий налет цивилизации присутствует только в городах на побережье Средиземного моря и Атлантического океана. В глубине же Африки границы между государствами существуют только на бумаге. В действительности же все люди по-прежнему живут в своих племенах, часто кочующих. Зачастую не признают никаких правительств. Воюют столетиями между собой и с правительственными войсками. Правительства и шейхи иногда не могут справиться со своими же поданными и тогда нанимают легионеров. Те идут туда, куда им прикажут, наводят там «порядок». Убивают иногда направо и налево. Уничтожают целые деревни поголовно, включая женщин и детей.
Видя мое удивление, сержант сказал откровенно, что поначалу он тоже сильно переживал. Это же обыкновенное убийство за деньги. А позже, когда уже руки были по локоть в крови, просто отупел от всего этого. Ему давно уже все равно кого убивать: то ли людей, то ли верблюдов.
Рассказал он и о порядках в Легионе. Люди там все такие же, как он: без родины, без семьи, много политэмигрантов, беглых преступников, кому дорога в свою страну закрыта.
Но что интересно – в его части служат два пожилых русских солдата, бывшие рядовые армии генерала Власова (изменника Родины, перешедшего на сторону Гитлера).
Удивительно, но с этими русскими никто из легионеров не общается. Руки никто не подает, отношения только служебные. Много лет они живут всегда только вдвоем в одной отдельной комнате в казармах, держатся друг за друга. Уже состарились. Я спросил, почему к ним такое отношение. Сержант говорит, что они изменили присяге и родине, перешли на сторону врага в самый тяжелый момент. И, хотя там в легионе все солдаты далеко не святые, но предательства им даже там не простили.
Дисциплина в Иностранном Легионе жесточайшая. Самое легкое наказание для рядового – это маршировать весь день строевым шагом с мешком песка на спине до захода солнца. За дезертирство или если бросил раненного товарища – расстрел без суда.
Моим морякам надоело слушать непонятную беседу на английском, вино кончилось, они попрощались и ушли. А мы все разговаривали, теперь уже на русском.
Сержант объяснил, почему он подошел к столику с моряками. Услышал русскую речь и, говорит, даже сердце забилось. «Я всяких людей насмотрелся за эти годы и давно понял, что жил я в России как в раю. Таких порядочных и открытых людей, как в нашем морском училище, в мире вообще нет».
Я спросил, что он в Сеуте делает. «В отпуске, два месяца отдыха. Здесь хорошо: море, женщин полно (правда не белых, но других разных цветов – сколько хочешь). Денег у меня много. В Европу не хочется. Там даже с деньгами я никому не нужен».
Сержант спросил, сколько мне лет. «Двадцать семь», – отвечаю.
«Мой сын уже почти такой же, двадцать три года».
За все это время он лишь раз, 12 лет назад, какими-то тайными путями получил от жены письмо, которое она, видимо, второпях написала на коленке, на каком-то клочке бумаги. Жена сообщила, что сын здоров, учится в школе, она не замужем. Жена же только со слов неизвестного ей человека узнала, что муж жив и служит в иностранном легионе.
Он это рассказывал без вздохов и слез, но мне трудно было смотреть на его лицо.
Наладить хоть какой-то контакт с женой ему было просто невозможно. Это крайне опасно для обоих. Службы госбезопасности всех соцстран работали очень активно и тесно сотрудничали. У жены и сына могли быть огромные неприятности из-за этого до конца жизни. А сержанта, если бы он обнаружил себя, просто убили бы при первом посещении Европы. Да и в Африке это было не исключено.
Я согласился с ним, потому, что знал об этом. Мой отец в свое время кое-что рассказал мне об этой системе в связи с нашим пребыванием по службе отца в КНДР в 1956—57 годах. Перед моим поступлением в морское училище отец попросту объяснил мне: рассказывать в училище о том, что и кого я в детстве видел в Пхеньяне, не следует. Это просто опасно для жизни.
В конце нашего разговора я спросил сержанта: а что он думает делать дальше, чем займется на пенсии. Он усмехнулся. Им пенсия не положена. Платят пока ты можешь воевать. Состарился, служить не можешь дальше – свободен. «Я надеюсь, что меня где-нибудь в бою убьют до этого момента. Или умру от тропической лихорадки. Для меня это самый лучший вариант».
Мне пора было идти на пароход. Говорю ему: «Извини, мне пора уходить, моя вахта скоро. Не знаю даже, что тебе на прощанье пожелать». – «Ничего не говори. Спасибо, что выслушал меня. Мне на душе стало легче. Хоть один человек обо мне будет знать всю правду».
Мы встали. Я, не раздумывая, подал ему руку. Сержант растерянно посмотрел на меня. Он явно не ожидал рукопожатия. Потом сжал мою ладонь и несколько секунд держал, не отпуская. К моему удивлению, на глазах у него выступили слезы.
