Ребята непонимающе уставились на Ноа, ведь он так и не сказал им, что случилось с Никки. Больше всех, кажется, недоумевал Рикки. Он, не моргая, смотрел вдаль и потирал ушибленный бок. Ребята молчали, но это продлилось недолго. Тишину нарушила Осо, протараторив:
– Чего же мы стоим? Нужно идти к ней!
Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев и ласкали землю вокруг дома Скуггена. В Черном лесу такие погожие деньки случаются очень редко, поэтому большая часть Эрмандада вышла во двор, чтобы понежиться в солнечных лучах. Старые – закоренелые – члены отряда исподлобья смотрели на новых, еще зеленых, по большей части не до конца осознающих того, чем Эрмандад занимается, того, к чему стремится. Они ищут спасения, ищут крова и тепла, ищут тарелку супа и маленький островок безопасности.
Быть может, они ошиблись, когда пришли сюда. Эрмандад никогда не гарантировал безопасность, не говорил о вечном убежище. Он предлагал борьбу, предлагал умереть сражаясь, крепко стоя на ногах, а не жить жалкой жизнью, упав ниц перед своими мучителями. Все, что мог обещать Эрмандад, так это розыск во всех государствах Виридитерры, суровые условия Черного леса, секретность и конечный итог на виселице, если эта секретность подвела.
Но люди – и не только – тянулись к ним. Среди прибывающих новобранцев были и те, кто отлично понимал, чем занимаются повстанцы. Ненависть стала их второй натурой, и они желали обратить свой гнев в силу, желали отмщения и торжества справедливости. Они были голодными дикими зверями, которые рвались в бой, но плохо владели и собой, и ситуацией, а потому быстро сгорали, если их не удерживали от опрометчивости.
Нану когда-то была одной из таких. Она тоже была злой, с горячей кровью, и глаза ее горели недобрым огнем, когда приходилось видеть имперских магов. Но десять лет, проведенные в Эрмандаде, бок о бок с такими же потерянными людьми и Безликим, изменили ее. Она стала контролировать свой гнев, усмирять, когда он, как злая собака, пытался сорваться с цепи. А поводы для злости у нее были всегда.
Нану нельзя было назвать обычным магом или перевертышем. Когда-то давно она имела все, что нужно для счастья. Но ее амбиции, неуемная жажда познать свою силу и доказать, что она больше, чем просто девчонка, закрыли для нее дверь в прошлую жизнь. Она проклинала тот день, когда услышала легенду о Йоллакоттурин – или Великой кошке, как ее называли в деревне Нану. Мысли о Йоллакоттурин полностью захватили разум четырнадцатилетней девчушки. Нану выискивала любое сведение, любое упоминание о ней, пока однажды не натолкнулась на изображение Великой Кошки. Нану отчаянно захотелось примерить на себя ее образ, которая, по легендам, до сих пор водилась в Черном лесу. Деревенская бабка-ведунья чуть не лишилась рассудка, когда Нану объявила ей о своих планах. Она причитала и плакала, говорила, что девчонке не хватит сил и, что Йоллакоттурин обрушит весь свой гнев на нее. Но для Нану преград не существовало, ее путеводной звездой была эта мечта.
И у нее почти все получилось. Нану не стала огромной двухметровой кошкой, как Йоллакоттурин, но все же смогла ощутить прилив энергии. Сила текла по ее венам вместе с кровью. Нану чувствовала, как растет шерсть, как постепенно меняется ее лицо и становится похожим на кошачью морду. Обращаться было больно и приятнно одновременно. Ощущение силы и могущества пьянило. Шерсть Нану переливалась на солнце, слух стал резче, зубы острее. Все в облике Йоллакоттурин было лучше. И пусть сейчас она больше походили на львицу, чем на Великую кошку, Нану радовалась даже такому результату.
Девчонка понимала, что для того, чтобы стать полностью похожей на Йоллакоттурин, нужно подождать и набраться сил. Но тщеславие, юношеский максимализм подталкивали ее попроовать снова. И Нану попыталась. Она истратила почти все силы, но у нее не вышло. Тогда девчушка разозлилась. Эта ярость будто ей и не принадлежала вовсе. Она была другая – животная, первобытная и чертовски сильная.
Нану проклинала Йоллакоттурин и все, что с ней связано, пока не ощутила, как огонь практически выжигает ее сердце. В голове девчонки пронеслись ужасные – не ее – мысли. Голос гласил: «Ты опорочила мой облик и память обо мне. И за это я обрекаю тебя на вечную жизнь в этом теле».
Вернуть человеческий облик Нану больше не смогла: не вышло избавиться ни от шерсти, ни от усов, ни от хвоста и кошачьей мордочки. Единственное, что оставалось в ней человеческого так это телосложение, способность говорить и удлиненные, но обросшие шерстью пальцы. Такой вид она и сохранила на всю свою жизнь.
В деревне решили, что она проклята старыми богами за попытку приблизиться к ним, и у Нану не было другого выхода, как уйти. Она устала от косых взглядов людей, с которым бок о бок росла, с которыми гуляла, смеялась и плакала. Она устала делать вид, что они теперь были не более, чем незнакомцами. А потому однажды ночью она молча простилась со своей спящей младшей сестрой, погладив ее по голове, и покинула деревню, натянув пониже капюшон плаща.
