Кстати, можно вспомнить в этом плане советскую привычку чтения между строк. С. Кургинян также, описывая роль программы
В принципе, можно разделить политические сообщения на открытые и скрытые. Возникновение формулировки «культ личности», например, происходит до осуждения Сталина, но являлось сигналом к смене ситуации. Уже на следующий день после похорон Сталина (10 марта 1953 г.) Г.М. Маленков заявил на Пленуме ЦК: «Считаем обязательным прекратить политику культа личности»[501].
Скрытое сообщение, чтобы не пользоваться дважды словом информация, ждет нас на каждом из уровней: физическом, информационном, виртуальном. Можно привести такие примеры.
• западные аналитики изучали живые эфиры телетрансляций прилета-отлета Брежнева, чтобы понять, кто с кем дружит среди членов Политбюро, ожидавших вождя,
• портреты Хрущева, Кириленко исчезли с улиц раньше, чем страна узнала об их снятии.
• такая же судьба постигла книги Хрущева из киосков,
• страна узнавала о будущем вожде из того, кто возглавлял комиссию по похоронам предыдущего вождя.
Советскую работу в виртуальном пространстве мы процитируем отрывком из статьи Г. Бовта: «Сотни тысяч людей трактовали постановления пленумов и съездов. Десятки ученых советников на закрытых „цековских“ дачах ломали головы над формулировками этих постановлений, речей вождей, стремясь заложить туда некий особый сакральный смысл, соответствующий, как им казалось, текущему моменту. Им казалось, что они этими нюансами вносят штрихи в историю. Теперь это кажется особенно смешным. Для обывателей были посылы и попроще. С одной стороны, скажем, Московский фестиваль молодежи и студентов, впервые открывший Советский Союз для краткосрочного „братания“ молодежи с иностранцами (часть хрущевской оттепели). С другой — борьба со „стилягами“ и любыми проявлениями „западной культуры“ — музыкой, жвачкой, джинсами и пр. Появление (раз в год примерно) гэдээровского „Фридрихштадтпаласа“ (восточноевропейский вариант „Мулен-ружа“) на телеэкране являло собой для некоторых чуть ли не сигнал о послаблениях. Как и появление тех или иных московских спектаклей — от „Так победим“ Шатрова до всех без исключения постановок Любимовской Таганки[…]. Степень глушения „вражьих голосов“ тоже кем-то трактовалась как некие то ли „посылы“, то ли очередная уступка Западу (когда глушилки якобы чуть унимались). Как и разрешение еврейской эмиграции после 74-го года (ее потом волнами то разрешали, то опять прикрывали)»[502].
Несомненно частью политической войны является цензура, особенно официальная цензура, характерная для тоталитарных государств. Демократические государства тоже не любят критику, стараясь «закрыть» любое критическое выступление своей реинтерпретацией ситуации.
Сегодня считывание ситуации в обществе, имеющиеся настроения проводят по соцмедиа. Это достаточно разработанный на сегодня подход ([503][504][505], см. также вариант использования для этих целей контент-анализа в предыдущие периоды[506]).
СССР — это страна цензуры, наряду с космосом ли, наукой ли, образованием ли. Без цензуры СССР невозможен. И спецслужбы при этом тоже выполняли роль цензоров, наблюдая за теми, кто мог оказаться неблагонадежным.
На цензуру жаловались все. Стругацкие, выпускавшие свои книги стотысячными тиражами, тоже жаловались на цензуру. Так что жалобы могут быть разными: от диссидента, попавшего в лагерь, и от успешных писателей.
Стругацкие, например, пользовались чеками для магазинов «Березка», местом, где существовали все дефицитные товары, попадание туда являлось мечтой любого советского человека.
Вот, что пишет об этом А. Иванова: «Имели доступ к „Березке“ через ВААП и братья Стругацкие, пользовавшиеся в 1960-е годы невероятной популярностью и одновременно одобрением властей, а затем впавшие в немилость. В эти годы чеки „Внешпосылторга“ были для них не просто способом пропитания, но даже, как они вспоминают, позволяли жить вполне шикарно: „Был период в нашей жизни (70-е годы, почти целиком), когда нам пришлось здорово подтянуть пояса. Новые договоры с нами не заключались, а старые начальство не желало исполнять. Аркадию пришлось поступить снова на работу, а мне — продать коллекцию марок, которую я собирал 25 лет. Но при всем при том мы были гораздо более благополучны, чем большинство наших знакомых писателей: ведь нас много печатали за рубежом, и, хотя восемьдесят процентов наших гонораров забирало государство, остатков (в виде так называемых чеков „Внешпосылторга“) хватало, чтобы уверенно держаться на плаву. Я даже время от времени имел возможность обновлять себе автомашину на эти чеки“. Действительно, в письме Бориса Стругацкого брату от 26 июня 1980 года читаем:
