Его совету последовали, и кто чем – кто камнями, кто прикладами ружей, а крестьяне древками от кос и вил – начали разбивать головы селянам. Звук разбиваемых черепов сводил нас с ума, но, стиснув зубы, буквально из последних сил, продолжали мы страшную жатву нашу. За детей, за будущее, за Господа нашего! Некоторые из умерщвляемых еще продолжали двигаться с простреленными и разбитыми головами, издавая утробные звуки, хватая нас руками за одежду, корчась в муках у нас под ногами.
Происходящее для многих было пределом возможностей: некоторых тошнило, другие падали в обморок, несколько человек, очевидно, сошли с ума. Мы были свидетелями, как двое пришедших с нами крестьян убежали, смеясь, прямо в огонь.
А дети, дети селян – они хватали своих убийц за ноги, плакали, молили, тянули ручки свои в последней надежде на пощаду, но вместо нее получали удар по голове. Некоторым, совсем маленьким, егеря давили головы своими кованными сапогами, кровь и мозги смешивались с пылью у них под ногами. Через некоторое время площадь, на которой вершилась казнь, была насколько густо залита кровью, смешавшейся с грязью, что многие уже не могли там стоять, падали, пачкаясь, выползали на четвереньках, садились за землю и утирали пот со лба окровавленными рукавами. Священникам, что пришли с нами, к этому времени стало совсем худо, от увиденного их беспрестанно тошнило, трясло, двое сошли с ума – один из них взял на руки ребенка с раздавленной головой и ходил с ним по кругу, укачивая и успокаивая, пел ему колыбельные. Уже некому было поддержать нас молитвой.
Из темноты приходили егеря, таща за волосы пойманных в поле селян, кидали их в общую кучу, стреляли в упор, а затем разбивали головы прикладами. У одного приклад совсем развалился, и он в досаде кинул ружье в огонь.
Кошмар закончился только под утро. Уже светало, когда, осмотревшись, мы поняли, что никого в живых, наконец, не осталось. Дома еще горели, все вокруг застилал дым. Мы все обессилели настолько, что не могли добраться до дома, сил хватило только на то, чтобы уйти в поле, подальше от мертвого села. Там мы попадали, кто где, забывшись сном.
Разбудила нас нестерпимая жара. Солнце поднялось в зенит и жарило сверху, многие из тех, что спали, ничем не прикрывшись, получили ожоги. Проснувшись, мы увидели сидевшего недалеко от нас отца Андрея, священника из усадьбы господина Кутягина Сергея Петровича. Он сидел спиной к нам, по трясущимся плечам его мы поняли, что он рыдает. Встав, подошли к нему, с содроганием увидев, что плачет он над спящим дьяконом своим, который лежал в обнимку с трупиком ребенка с размозжённой головой, заботливо укрыв его какой-то тряпицей, подобранной на пожарище. По трупику в изобилии ползали мухи, они же были и на лице дьякона, обильно испачканном кровью. Мух вообще было много, со стороны пожарища доносились крики воронья, собравшегося на пир.
– Знаю, что благое дело сделали, себя спасли, близких наших, и, возможно, весь христианский мир, – сказал, захлебываясь слезами, отец Андрей, – но отчего-то на душе так погано, так тошно, Господи, помоги, – отец Андрей посмотрел на небо и с чувством перекрестился.
Постепенно все проснулись, многие оглядывались по сторонам очумелым взглядом, словно не понимая, где и каким образом они оказались, потом, вспоминая, хватались за голову, падали на колени, некоторые истово молились, размазывая кровь и слезы по своим лицам, отбивая поклоны и крестясь на небо.
Мы решили пойти к озеру в нескольких километрах от села, чтобы привести себя в порядок, смыть кровь и копоть, почистить одежду и, немного придя в себя, решить, как быть дальше.
При свете дня на содеянное нами смотреть было настолько тяжело, что казалось пределом сил человеческих. Проходя мимо села, мы отворачивались, не смотрели на пожарище. Смрад стоял нестерпимый. Скорбной процессией мы пошли пешком к озеру.
А когда искупались, постирали одежду и развесили ее сушиться на солнце, собрали священников наших и сели обсуждать наше будущее.
Рассудили, что сообщать о случившемся властям мы не будем, так как доказать толком уже ничего не сможем, а убийство есть преступление страшное, за которое не только нам, но и всем потомкам нашим придется отвечать. По масштабу своему содеянное нами превосходило все доселе известное, включая даже злодеяния Дарьи Николаевны Салтыковой. Если станет известно, пощады никому не будет – ни нам, ни крестьянам.
Убитых необходимо было похоронить, для чего решили вырыть одну общую могилу. Что касается села, то его, равно как и озерцо, которое считалось местом обитания чуждого нам бога, мы надумали засыпать землей.
Когда одежда просохла, мы вернулись в село. От груды тел на площади посреди села поднимался нестерпимый смрад. Птицы уже успели внести свою лепту в этот кошмар, выклевав глаза многим мертвецам. В некоторых дворах чудом уцелели сараи, крестьяне нашли там кирки и лопаты.
