- Вообще-то нет, как такового. Я хотел поинтересоваться, не собираешься ли ты выйти из тени и предупредить местные планетарные силы обороны о возможном враге?
- Тем самым либо спугнуть его, либо подставиться самим под удар? Пойми. Мы - единственный козырь, который есть у людей против зеркальников, микронианцев и Бог знает кого еще, а выйти из тени - значит раньше времени засветиться.
- Хм, - ядовито ухмыльнулся Виктор, - и когда же наступит это самое время выйти из тени? Может быть, когда от местных сил не останется ничего? Может быть, когда враг методично примется за уничтожение Протеи, а заодно и всех человеческих колоний? Или, возможно, когда зеркальники, истребив внешнее, внутреннее кольцо планет, окажутся на орбите Марса, Венеры и Земли?
- Тихо, ни кипятись, - миролюбиво улыбнулся Гагарин-старший. - Ты понимаешь, что мы на войне? На самой страшной и непонятной войне, которую когда-либо знала человеческая история?
- Война везде одинакова, пап, не передергивай палку.
- Нет, сынок, далеко не везде. Есть войны захватнические, есть освободительные, и люди по одну и по другую сторону баррикад испытывают разные эмоции, идут на смерть с разными мыслями и чувствами...
- Но война воспитывает и из тех, и из других циников. Вот ты, например, я смотрю, уже очень давно работаешь на контрразведку, и при этом ежечасно, ежеминутно находясь дома, врешь матери, врешь мне, разыгрывая из себя порядочного инженера-конструктора.
- По-твоему, я непорядочный контрразведчик?
- Я этого не говорил. Я не знаю, каков из тебя контрразведчик, я говорю о человеке. Понимаешь? В любой ситуации, чем бы ты не занимался, нужно оставаться человеком...
- Вот именно по этому, - перебил Виктора отец, - я и вынужден был врать. Разыгрывать, как ты говоришь, из себя инженера. Ни тебе, ни ей не нужно было знать, что я занимаюсь чем-то опасным и подставляю по все опасное свою жизнь. Я не циник, как ты назвал меня, я всего лишь заботился о вашем душевном благополучии.
Виктор надулся, покраснел, от прилива эмоций.
- Мне ты мог бы рассказать, - буркнул он, уперев взгляд в одну точку по средине стола.
- И что бы это изменило? Ты начал бы дергаться, совершать лишние телодвижения, отвлекаться от своей работы и... вполне возможного, сейчас бы мы с тобой не обсуждали эти философские темы и планы по обороне Протеи. Кстати о планах, мы отвлеклись, ушли...эм...немного не в ту сторону.
Виктор вздохнул, постепенно успокаиваясь.
- Мое предложение ты слышал. Если ты думаешь подставить флот под удар зеркальников, то я пас. В таком действии я участвовать не намерен.
- Но ты понимаешь, что мы не имеем права высовываться?
- А право играть человеческими жизнями мы имеем? Кто дал тебе такое право? Во-первых, у тебя нет полномочий, во-вторых, двигать людьми как пешками, подставляя их под удар, - это аморально. Именно из-за этого когда-то были войны, и именно поэтому их нет сейчас.
- Если мы раскроем врагу все свои карты, вполне возможно, что нам вообще некого будет защищать в скором времени.
Вновь Гагарин-младший сделался красным, упрямо засопел, категорически не соглашаясь с доводами отца.
- Для меня, - прошипел он,- не существует понятия меньшего зла. Подставить под удар сто человек или сто миллионов - это одинаково плохо я... я недавно в этом убедился сам. И даже если смерь ста спасет миллиарды, я на это не пойду.
- А если в результате твоего промедления, твоих моральных колебаний эти самые миллиарды погибнут? Что тогда будет? Ты будешь, довольный своим гуманизмом, смотреть на то, как твои сто человек выжили и теперь мучаются оттого, что они - последние из числа людей во Вселенной? Иногда действие, даже омерзительное, даже такое аморальное и недостойное звания человека, лучше, чем преступное бездействие и колебания.
Виктор сглотнул. Он никогда не ожидал, что его отец сможет произносить такие слова и делать это таким будничным, холодным тоном.
