Зазвенели они так, словно на них скинули чугунную гирю. Удар отдавался куда-то в колени и позвоночник вибрацией. Не критически, почти и не больно даже, но весьма небезопасно. В повисшей занавесом тишине слышался только пунктир затаенного дыхания присутствующих. Лишь секундой позже Есеня осознала, что причиной заминки являлась не она.
По спине сполз холодок от чужого, ввинчивающегося шурупом в позвонки тяжелого взгляда. И именно в этот момент смелость покинула Сеню, не позволяя просто взять и обернуться на источник надвигающегося шторма.
— Вишневецкая, — разнеслось по помещению с грохотом, — из зала на выход.
Даня выглядел спокойным и непоколебимым, словно небо. Словно небо перед грозой, по которому расползались тяжелые свинцовые тучи, сверкая и угрожающе громыхая. На море в такую бурю лодки обычно переворачивались и плавали беспомощно кверху пузом, вот и Есене оставалось только тихо идти ко дну и молиться, чтобы хоть там до нее не добралась эта гроза. Позади Миронова разгоревшимся на полную мощь маяком дежурил Зубков, и неодобрительный свет его прожекторов-глаз ясно давал понять, что прилетит на сей раз не одной Вишневецкой. Такого товарищества между этими двумя доселе не случалось ни разу, что красноречиво вопило о чрезвычайности ситуации.
Зал они вычистили в рекордно короткие сроки, разделяясь на две неравноценные группы. Миронов тащил беспомощную лодку Есени по волнам собственного гнева все дальше от толпы, пока остальные покорно плыли навстречу спасительному маяку Владимира Семеновича.
Когда с возрастающим количеством шагов правая нога начала взрываться острой болью, Есеня, наконец, прочувствовала в полной мере последствия своего неудачного приземления.
— Куда ты меня ведешь?
Даня в ответ сохранял упрямое молчание и продолжал на буксире волочить ее сквозь лабиринт длинных коридоров спортбазы. Расстояние отдавалось уколами в стопе и заставляло против воли все сильнее наваливаться на его руку.
— У меня нога болит, — сдалась Сеня, отстраняясь от Миронова, который на месте замер, словно машина, поставленная на ручник.
— А потому что нехер было выделываться! — внезапно со злостью рявкнул он, угрожающе сжимая челюсти до появления расходящихся желвак. — Я тебе что говорил? «Не обращай на них внимания». Так нет же, надо было пойти и что-то всем начать доказывать. Молодец, добровольно сняла себя с завтрашних стартов.
От него волнами исходил распаляющийся жар негодования и гнева, грозясь сжечь незащищенное тело Вишневецкой в пыль. Она его таким серьезным и раздосадованным видела впервые, и это, черт возьми, пугало до комочков льда в животе.
— А при чем тут старты? — набравшись остатков смелости, спросила она.
— А ты у нас значит с травмированной ногой еще и бегать собралась? — вопросом на вопрос огрызнулся он. — Дура ты, Вишневецкая. Надо было башкой думать, прежде чем финты наворачивать перед фанатами. Ну и что ты кому доказала?
От этих слов было и больно, и обидно, но еще больнее от поврежденной стопы и осознания того, что он прав. Ей бы впору думать о стартах, а она все о себе любимой. Мама в ней это и с корнем зарубить пыталась и взрастить пуще прежнего, наворачивая на уши все новый слой лапши про непохожесть на других. Какой абсурд! Ведь среди серой массы людей она была такой же незаметной молекулой, составляющая одну неразрывную систему. Не было в ней особых талантов или одаренности. Пора бы смириться.
Голова у нее, лишившись шарниров, беспомощно опала на грудь. Руки еще пытались механически мусолить край кофты, когда она ощутила кожей отхлынувшую волну. Шторм, отыгравшись, ушел за полосу горизонта, Даня прерывистую дыхания сократил практически до неделимой прямой.
— Может все не так плохо, — навалившись всем весом на левую ногу, пожала плечами Есеня.
— Может и коровы умеют летать, а что толку-то? — тяжело вздохнул Даня, устало потирая переносицу.
Он и не ждал, что это будет легко, не надеялся даже. Но в конце концов, тренерство тоже своеобразный экстрим. Особенно становится это опасным для жизни рядом с такой реактивной торпедой, как Вишневецкая.
Есеня его острую заинтересованность в адреналине почуяла рецепторами носа и языка, вот только понять их причину не успела, когда оказалась перекинутой через плечо Миронова, упираясь губами в его широкую спину.
— Малохольная ты, Вишневая, — зачем-то отметил он, медленно шествуя в сторону медпункта, — придется своими силами справляться, а то мало ли, что ты себе еще по дороге повредить успеешь.
— Я буду бегать.
Казалось бы, всего три простых слова, а на Даню подействовали, словно пощечина — ему не больно, но его это злило. Провоцировать его Есеня хотела в последнюю очередь: свежи еще были воспоминания о том, как яростно он тащил ее в медпункт на буксире. Только выбора он ей своей упертостью не оставил.
— Обойдешься, — прилетело безапелляционное в ответ.