— Ты придурок, Миронов, — выдохнула она, наконец.
— Сама не лучше.
Невольно она прыснула от смеха. Как же все это было глупо — ее поведение, поступки, вся эта дурацкая ситуация. К уголкам глаз подступили слезы, даже дышать стало тяжело от накатившей волны веселя. Даня невольно улыбнулся в ответ. Конфликт себя исчерпал, внутри, наконец, стало спокойнее, буря из раздражения и нервозности отошла за горизонт.
Какое-то время так и сидели, не говоря друг другу ни слова, пока едва заметная дрожь Вишневецкой не переросла в настоящий тремор с потряхиванием плеч и коленок.
— Пора собираться домой, мы и так едва ли не последние отсюда уезжаем, — поставил перед фактом Миронов, невольно своей рукой нагревая бок Есени.
Ей ничего не оставалось кроме как согласиться с решением Дани и покорно выключить музыку на телефоне, окоченевшими пальцами тыкая по дисплею. Октябрь полноправно брал свое, кончились остатки лета и солнечного тепла и иссяк последний лимит на хорошую погоду. Теперь полным ходом началась подготовка к студеной зиме и долгое привыкание к лишней одежде на плечах.
Когда Миронов сжал ее покрасневшие пальцы между теплых, даже горячих ладоней, на миг отступила куда-то подавленность пополам с усталостью, сердце пропустило удар и возобновило ход уже быстрее, когда он выдохнул горячим паром на ледяную кожу.
— Я боюсь, что тебе не понравится поездка домой, — не утаивая расползающуюся лукавую улыбку, предупредил Даня.
— Почему это? — дрожащим от холода и интереса голосом спросила Есеня.
Вдалеке в этот момент словно по закону жанра замельтешила на самой периферии знакомая и до раздражения доводящая рыжая голова. Она что-то удрученно крикнула с другого конца стадиона и начала махать в попытках привлечь к себе внимание.
— К нам навязались попутчики, — удостоил ее кратким объяснением Даня.
— Не, — протестующе затрясла головой Есеня, — не-не-не, я с этой тварью не поеду, я лучше с Зубковым в плацкарте.
— Они все полчаса назад на автобусе уехали, раньше надо было думать. К тому же, я обещал твоей матери лично отвезти и вернуть тебя назад. Не люблю, знаешь ли, не оправдывать женских ожиданий.
Сеню невольно вынудили подняться вслед за согревающей рукой Дани и обреченно волочиться следом по мокрым ступенькам вниз, сквозь стиснутые зубы проговаривая немые проклятия в сторону той твари, которая имела совести навязаться на бесплатную поездку в BMW.
— Может я все же догоню автобус? — с тающей на глазах надеждой простонала Есеня. — Нет? А может заставишь ее волочиться вслед за машиной на привязи?
Миронов предпочел не отвечать. Перспектива делить пространство не только с ним, но еще и с рыжей фурией, показалась Есене полнейшей катастрофой, на фоне которой Помпеи посетил всего лишь легкий такой дождик из пензы и пепла.
— Ну хоть в багажник ее засунь, а? — умоляюще кинула напоследок Вишневецкая, раздосадовано закусывая нижнюю губу.
В Есеню матушка-природа вложила генами полную невосприимчивость к чужим людям. Доверие было для нее не пустым звуком и просто так жить с душой нараспашку она не умела. Наверное, потому с людьми она всегда сходилась натужно и медленно, насилу вытаскивая из себя слова для диалога.
Большим количеством друзей она похвастать никогда не могла, а тех немногих, что у нее имелись, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Удручающе, куда ни глянь. С другой стороны, был смысл в том, чтобы не величать каждого своего знакомого таким громким понятием как лучший друг. Сеня вообще была свято убеждена, что их за всю жизнь у человека бывает от силы трое, а те, кто считает иначе, либо идиоты, либо плохо разбираются в людях. Не с каждым можно было поделиться тем, что жрет изнутри в трудные времена. Не все бросились бы на выручку в тяжелые минуты; не каждому она и сама готова была помогать в ответ.
Рыжая Алиса, активно жестикулируя, что-то объясняла в ответ на вопрос Дани. Рядом с ней сидела не менее обреченная Настасья, которой хватило ума присосаться к главной кобре сборной. Как оказалось, та умудрилась проспать отъезд тренера и команды, застав на базе только Даниила Александровича и эту красноголовую дрянь. Но вопреки всему, Сене ее было ничуть не жаль — жаль было себя и Миронова, которому приходилось вслушиваться в пространственные размышления ни о чем и делать вид, что ему до безумия интересно.
За монотонным гудением дворников скорбно тянулась серая лента дороги, неторопливо катились в никуда серые машины и одиноко плелись по тротуарам серые люди. Октябрь высасывал все краски лета, будто затягивая их в черно-белый фильм начала двадцатого века.
Есеня даже голосов толком не различала и вообще не слышала ничего кроме собственного дыхания. В глотке расползалась затевающаяся инфекция, давила на голосовые связки и трубку гортани, глотать уже было больно. Прав был Миронов про пневмонию, только ее теперь не хватало.
От пустого и бездумного созерцания трассы отвлек настойчивый тычок в предплечье вместе с просьбой вытянуть из-за сиденья протянутый телефон. Это Настя не давала себя забыть.