Сдавать назад было уж точно поздно, да и кровь, схлынувшая от головы к паху, наглухо обесточила мозг. И все же, оно должно было быть иначе — не в страшной спешке, не наобум, не в силу сложившихся обстоятельств. Да и не будь база лишена света и доступа к внешнему миру, случилось бы это вообще?
Пока он бестолково шарил в дорожной сумке, вытряхивая все на пол в поисках заветной упаковки с презервативами, Есеня успела избавиться от остатков одежды. Возбуждение, подгоняемое волнением, скоро сменилось на раздражение. Казалось, сама судьба истерично вопила, призывая одуматься. В довесок к этому между лопатками вклинилось обеспокоенное:
— Нужна помощь?
Бинго! Пальцы нащупали пачку во внутреннем кармане.
— Ну почему с тобой всегда все идет не по плану, Вишневая? — процедил Миронов, срывая зубами фольгу.
— Не знаю, — смеясь, ответила она, — наверное, карма у меня такая.
Он смял легкое, податливое тело со злостью и нетерпением, тяжело нависнув над ней. Больше она не дрожала от страха и нервозности, только смотрела на него с тем же нетерпением и крепко впивалась пальцами в предплечья. Осторожный толчок навстречу оборвал ее дыхание. Затем еще один, чуть глубже, чуть смелее. И еще, пока не вошел до основания. Перед глазами предательски поплыло. Весь мир вдруг сузился до крохотной точки, а под кожей забурлила жгучая лава.
А может все так, как и должно быть? Ненормально, глупо, неловко. Во всем этом, в глубоких слоях, таилась какая-то особая гармония. Будто иначе просто невозможно. Между ними с самого начала было так, просто они не замечали закономерности.
Есеня с отчаянием впивалась в его губы поцелуями, стонала в них, прикусывала и, будто извиняясь за грубость, следом проходилась по ним горячим языком. А он воровал ее воздух, впитывал каждый вздох, отвечал с не меньшим напором. Кислорода упрямо не хватало. Прохлада в комнате сменилась липкой духотой, покрывающей кожу испариной. Хотелось быстрее, глубже, больше.
Внутри нее было так тесно, влажно и до одурения приятно, что башка шла кругом. Вот так близко, кожа к коже они никогда…
Ее тело — невыносимо великолепное, гибкое и мокрое от пота тело — напряглось в подступающей волне оргазма. Мышцы внутри нее сжались так крепко, что ему хватило и пары толчков, чтобы ощутить, как сознание накрывает темнота и мир на мгновение лишается звуков.
Он обессиленно рухнул рядом с ней, уставившись в потолок. Иссушающая истома плавила конечности, заставляя те натружено гудеть, но в голове появилась внезапная ясность.
— Ну, и что мы наделали? — с улыбкой прошептала Есеня.
— Я не знаю, — приводя дыхание в норму, отозвался Даня, — но мне понравилось.
Впервые за долгое время Есеня вообще не видела снов, только бесконечное, черное полотно. Лишь иногда редкие разноцветные всполохи пятнами растекались под веками, чтобы в конце концов померкнуть и раствориться без следа. Впервые за долгое время она не распахивала в беспокойстве глаза, выдергивая себя из объятий Морфея каждый чертов час, чтобы убедиться, что все в порядке. Впервые за долгое время она спала спокойно.
Она и в самых отчаянных мыслях не могла допустить, что в конечном счете все закончится вот так — в одной постели с Мироновым, до того ее фантазия боялась соваться так глубоко. Хотя, возможно, стоило бы. Тогда непременно в мозгу зародился бы вполне логичный вопрос: «что будет дальше?». А дальше сплошная неизвестность и много переменных, которые могли изрядно все усложнить.
В момент, когда Кира неведомым самой Есене образом уговорила ее отправиться с ними на танцпол, единственное, что действительно не давало покоя — невыносимое чувство усталости, грузно свесившее ножки с ее шеи. Желание послать все к черту и забыться, как оказалось, успешно перебарывало голос разума, требующий отвязаться от компании новых знакомых и послушно вернуться домой, как бы того хотели ее родители. Боязнь подвести их ожидания и попасть в очередной переплет до тошноты раздражала. Да и что они могли бы ей сделать, оторванные обстоятельствами и снежной бурей? Да и что могло бы пойти не так?
Миронов. Вот что.
В том разговоре с Настей на вопрос «а ты хотела бы…» с губ предательски слетело «хотела», вот только, чего конкретно, Есеня и сама до конца не понимала. Одно дело, ее нелепые желания и совсем другое — суровая действительность. Действительность, в которой она, едва ухватившись за эту отчаянную идею, одергивала себя и суетливо отгонять мысли о Дане прочь. Наверное, потому что и сама не была уверена, что из этого и правда могло что-то выйти. Ведь это же Миронов — неоспоримый лидер списка самых неприятных людей мира. А это она — невзрачная и не больно-то в чем-то преуспевшая Вишневецкая.
Что руководило ей, когда она позвала его на танец? Чем она думала, когда с готовностью отвечала на поцелуй?