— Твою мать, — вырвалось на выдохе.
Колени настойчиво начал подгибать страх.
А ведь они были так близко, почти у матери под носом. Одного торопливого взгляда оказалось бы достаточно, чтобы выявить подлог.
Если бы она оказалась чуть внимательнее необходимого, одним напряженным разговоров в дверях дело наверняка не ограничилось бы. Это тебе не перед Синицыной оправдываться за то, чего не было, это мама, перед которой все аргументы заведомо были обречены на провал.
— Может она пошла на гору, чтобы вам позвонить? Время позднее.
— Да, наверное, — растеряно согласилась мама, судя по звукам, переминаясь с ноги на ногу, — поищу ее там. Спасибо, что присмотрели за ней!
Спасибо, что трахнули мою дочь, Даниил Александрович. Дважды.
От собственных мыслей лицо заполыхало. Не к месту пробудившийся сарказм лишь сильнее отравлял и без того обезвоженное тело.
— Без проблем.
Когда за спиной Елены Владимировны хлопнула входная дверь, лавина облегчения сошла от макушки к пяткам покалывающей прохладой. Сердце, до того рвавшееся из грудины прочь, мелкий пунктир затянула в длинные прямые. Так и подмывало осесть в бессилии на пол и помолиться проведению за собственную потрясающую удачливость и врожденную близорукость матери.
Вишневецкая выждала стратегически еще секунд десять, прежде чем рискнула воровато высунуться из ванной.
— Сама бы я без присмотра не справилась, разумеется, — с неодобрением вырвалось у Есени, — низкий тебе поклон, Миронов.
Удушающая опека матери ее ничуть не грела, скорее раздражала своей навязчивостью. Липкое чувство паники начисто смыло негодованием, стоило только убедиться, что в комнате безопасно. Всклоченная и раздосадованная Вишневецкая напоминала скорее суетливую мышь-полевку, которая никак не могла отыскать заветное место для схрона. Даня в противовес ей был до завидного спокоен, ни одной задумчивой морщинки на лбу не выдавало тревоги.
— Она о тебе беспокоится.
— Или пытается придушить своим контролем, — возразила она, выхватывая из-под куртки Миронова свою собственную, — вещи довольно похожие, можно легко спутать.
Проклятые ботинки мать так и не заметила. Отчего-то сегодня удача с несвойственным великодушием щедро осыпала Вишневецкую своей благодатью.
— Могло быть и хуже.
— Куда уж хуже?
— Твоя мать хотя бы жива.
Есеня мигом прикусила язык. Наверное, с ее стороны это прозвучало слишком жестоко, и в громких выражениях не было никакой нужды. Порой обида на навязчивость и маниакальную потребность мамы в опеке затмевала маревой пленкой все прочее, начисто отсекая мысли о том, что некоторые лишены и малой доли материнской любви даже в самом неприятном ее проявлении. Вот только быть за это благодарной у Вишневецкой отчего-то до сих пор не получалось.
Наскоро обувшись, она сбила с плеч наваждение. Все это — бесполезная патетика, и времени на нее не было. Нужно было как можно скорее слететь с лестницы и броситься прочь, подальше отсюда, чтобы у семьи и мыслей не закралось, что Есеня имела достаточно смелости, чтобы не ночевать дома.
— Мне пора.
Голос Дани неожиданно настиг ее у порога.
— Не жалеешь о том, что случилось?
Она замерла, крепче сжимая в пальцах куртку. Вопрос, лишенный смысла. Оба они знали, на что шли и чем все это может кончиться. Так был ли толк сожалеть, когда это произошло?
— Ни капли, — без раздумий ответила Есеня, оборачиваясь, — а ты?
Он пожал плечами:
— Нет.
Вселенная удивительным образом жонглировала атомами, сталкивая и разводя те в вечном вальсе. Миллионы предлогов должны были сложиться в правильном порядке, чтобы они оказались здесь и сейчас, глядя друг другу в глаза с обнажающей откровенностью. И пусть Вишневецкая никогда не считала себя фаталистом, она смиренно положилась на волю обстоятельств. Вышло так как вышло.
Миронов никогда не был тем человеком, с которым она когда-либо планировала сближаться. Напротив, все ее существо каких-то полгода назад активно сопротивлялось его компании, самозабвенно ныряя во все самые болезненные и раздражающие моменты прошлого. Но вот она здесь, в его номере, растрепанная, едва ли выспавшаяся и до непривычного спокойная. Стыдно не было. Было как-то абсолютно все равно.
— Что ж… — протянула Вишневецкая с неловкой улыбкой, сминая куртку в руках, — до следующего отключения электричества, я так полагаю.
— Надеюсь, все же поводов будет больше, — в тон ей усмехнулся Миронов.
Тихой поступью она просочилась за дверь. Встряхнувшись, Есеня набросила на плечи курточку, но не успела сделать и пяти шагов, как обнаружила, что в холле находится не одна. Из-за поворота показался водопад идеально прямых золотых волос. Большие серые глаза в обрамлении длинных ресниц ошарашенно уставились на Вишневецкую, простреливая ту непонимающим взглядом, будто застали ее на месте преступления. Безупречная, с иголочки одетая незнакомка, еще сохранившая остатки мороза с улицы, неспешно проплыла мимо, нервно сжимая тонкими, музыкальными пальцами лямку крохотной и явно дорогой сумочки.