Похоже, Елена Владимировна слабо верила в то, что ей действительно хватит на это духу. Всегда покладистая и смиренная, всегда удобная дочь просто не могла так жестоко поступить со своими родителями. Поступить так с ней! Это очевидно не укладывалось в ее голове. Потому, наверное, она и не пыталась остановить Вишневецкую, когда та возмущенным торнадо летала по комнате, выхватывая с полок одежду.
— Ты перешла все границы, мама. Это мерзко и подло даже для тебя!
В спину аккурат рядом с мироновским вогнали еще один острый нож. И если с первым она почти научилась жить и успешно его игнорировать, второй едва не оказался для Вишневецкой фатальным.
— Я, по-твоему, во всем виновата?
— Нет, — раздраженно вздохнула Есеня, — конечно, нет. Во всем всегда виновата я. И что бы я ни делала, как бы ни старалась, я всегда буду огромным разочарованием.
— О чем ты говоришь?
Притворялась она или действительно не понимала очевидного, оставалось лишь догадываться. Изумление на лице матери почти можно было назвать искренним.
— Помнишь, что ты сказала мне, когда я взяла серебро на чемпионате России?
— Что ты молодец…
Есеня тряхнула головой:
— Нет, не это. Ты сказала, что в следующий раз я смогу получить золото, если буду стараться.
Возможно, дело было не только в словах Дани, и крышку гроба ее спортивной карьеры заколотил не он один. Сидя после награждения с опухшей, посиневшей ногой она по детской наивности ожидала хоть каких-то слов поддержки от самого близкого человека в семье, а в ответ получила лишь бездушное наставление, выдавленное наружу сквозь поощрительную улыбку. Ни одна чертова медаль не пресытила бы амбиций матери. В тот день это стало кристально понятно.
— А что ты мне сказала на выпускном в школе? — не дожидаясь ответа, Есеня выпалила, — жаль, что аттестат не с отличием.
Наверное, тогда последний воздушный замок, не выдержав напора, и рухнул. Рухнул вместе с глупой надеждой на то, что мать хоть когда-то останется полностью удовлетворена ее достижениями. Больше Вишневецкая не ждала от нее похвалы и не стремилась так отчаянно добиться ее расположения. Все делалось по инерции, из чувства страха, из нежелания нарываться на очередной скандал.
— Ты за всю жизнь мне два приятных слова сказала. Я даже и не вспомню, когда слышала от тебя в последний раз «я тобой горжусь». Тебе все мало, тебе всегда недостаточно. Ну прости, что я такое недоразумение, мама.
Что-то внутри с хрустом надломилось. Первый, едва слышный треск донесся откуда-то из глубины грудной клетки. Мерзкое чувство, будто она вновь лишается контроля над ситуацией, толкнуло Есеню к входной двери. Сжимая в руке потяжелевший рюкзак, она без всякого сопротивления обогнула тело матери и проскользнула в коридор.
— Куда ты собралась? — без надежды на ответ повторила Елена Владимировна.
Все еще влажный шарф укутал шею. Шнурки на кроссовках впопыхах Есеня стянула узлом и затолкала концы под язычок. Мать все с тем же непониманием таращилась на нее с противоположного конца квартиры, не решаясь остановить. Прежде чем скрыться за дверью, Вишневецкая процедила будто бы самой себе под нос:
— Избавлю этот дом от своей разочаровывающей персоны.
И вот она снова на улице. Снова бежит. Без цели, без четкого плана. Совсем одна. И снова запрещает себе думать, будто мысли способны больно обжечь. Успокаивается лишь когда взлетает по ступенькам к знакомой квартире навстречу теплому свету и запаху корицы. Лишь тогда она чувствует, наконец, как возвращается возможность дышать.
— Я переспала с Мироновым, об этом узнала мать, устроила скандал, и я ушла из дома, — на выдохе выдала Есеня.
Настя в немом недоумении замерла в дверном проеме.
— Так, заходи, — твердо скомандовала она, шире распахивая дверь.
То ли от нервов, то ли от холода пальцы на руках заметно дрожали. Едва справившись с верхней одеждой, Сеня устало рухнула на диван в единственной комнате и принялась растирать замерзшие щеки. Настя, прежде чем атаковать ее тяжелым артиллерийским запасом вопросов, заботливо поинтересовалась:
— Тебе налить?
— Только чаю.
— Принято.
Телефон в кармане толстовки загудел раздраженной вибрацией. Кажется, осознание произошедшего наконец добралось до матери. Не было никаких сомнений в том, что одним встревоженным звонком она не ограничится и будет обрывать трубку до тех пор, пока Есеня не сподобится ответить. Говорить больше, чем она уже успела высказать, желания не возникало. Выставив режим «без звука», Вишневецкая отложила смартфон экраном вниз.
В руках появилась горячая кружка с еще дымящимся чаем. Терпкий запах мяты, мелисы и зверобоя ударил в нос. Со сбором трав Синицына не прогадала: перевозбужденному организму требовался покой.
— Выкладывай давай.