Дерьмовее были лишь сообщения от Дани, который старательно делал вид, что ничего не случилось. Его эти дежурные «как дела?» и «что-то случилось?» резали больнее хорошо заточенного ножа. Неужели он и правда считал, что каким-то неведомым образом ей удалось разминуться с Наташей? Что она успела отойти на достаточное расстояние, чтобы не слышать громкой, истерической тирады из-за запертой двери?
Есеня со злостью сдавила между пальцами карандаш.
Пускай и так. Но что мешало просто и честно во всем сознаться, вместо того чтобы корчить из себя саму непогрешимость?
Все же некоторые вещи с годами не менялись: беспечность на грани мудачества из Миронова никуда не делась. Все это время она терпеливо сидела в нем, выжидая правильного момента. И вот он настал, стоило только Есене дать слабину и повестись на его долбанное очарование.
Карандаш в руках протестующе затрещал. Встрепенувшись, Вишневецкая уставилась в окно. В квартирах соседней пятиэтажки поочередно вспыхивал свет, рассеивая сгустившийся мрак. Тишина, воцарившаяся в голове, заставила поежиться. Нельзя. Нельзя останавливаться. Смахнув с глаз усталость, Есеня вернулась к конспектам.
Иногда Даня еще предпринимал слабые попытки дописаться до нее. Редкие и крайне раздражающие. Заблокируй она его сразу, беспомощно расписалась бы под затаившейся внутри обидой. Тактика игнорирования давалась ей куда сложнее, хоть и приносила порой чувство злого торжества.
Пока длилась сессия, не было нужды посещать спортзал и сталкиваться с ним лично, не было необходимости ходить на пробежки по утрам и рисковать случайно наткнуться на него где-то посреди маршрута. Обманчивое чувство расстояния неоправданно селило где-то под ребрами ощущение своей недосягаемости, изолированности от внешнего мира и его проблем.
Нехотя, Есеня признавала, что сделала все возможное, чтобы с головой погрузиться в глухое отрицание всего случившегося. Словно, если не думать обо всем этом, оно разрешится как-то само, без нее. За две пролетевшие недели тело научилось жить на полном автомате: поглощать информацию байт за байтом, разговаривать с родителями, будто ничего не изменилось, сидеть покорно на консультациях и впитывать-впитывать-впитывать. Силы растрачивались на что угодно, кроме чувств. На них не оставалось времени. Она засыпала, просыпалась и делала то, что обязана, о личных желаниях речи больше не шло.
Мать, с удивлением обнаружив невероятную работоспособность дочери, усмирила пыл и даже позволила себе отсыпать чайную ложку похвалы в ее адрес. В кой-то веке Есеня сумела оправдать ее ожидания. Это стало очевидно, стоило только заметить, как Елена Владимировна привычно требовательный тон сменила на осторожно-заботливый. Ради такого отношения стоило всего-то начисто забыть о собственных потребностях и автоматизировать свое существование до той степени, чтобы стать подобием живого робота.
Постепенно жизнь как-то незаметно вошла в новый, незнакомый поток. Потянулась третья неделя. До конца сессии осталось каких-то два экзамена. Ценой бессонных ночей в зачетке красовались две аккуратно выведенные пятерки по экономике и основам предпринимательского дела. Радости, впрочем, от них не ощущалось.
Злополучную логику она сдала практически блестяще. Практически, потому что Игорь Иванович, к несчастью для Вишневецкой, обладал отличной памятью, и все легкомысленные разговоры Есени и Иры Исевой были надежно зафиксированы в его старческой подкорке, о чем он не преминул упомянуть раз этак пять. Доказывать, что ее полная незаинтересованность в предмете никоим образом не сказалась на качестве самих знаний пришлось с добрых двадцать минут. Седые брови профессора то и дело скептически взлетали вверх на любую реплику с ее стороны, чем вызывали непреодолимое раздражение. И все же, утомившись, он в конечном счете признал, что при всех очевидных недостатках Вишневецкая (так уж и быть) заслужила натянутую, вымученную пятерку.
Весь путь домой Есеня, нервно сдирая зубами подсохшую на губах корочку, размышляла о том, насколько ей вообще был нужен этот проклятый красный диплом. Двадцать минут унижений и хроническая усталость явно того не стоили. Да и кому какая разница, какого цвета будет ее корочка? Куда важнее — опыт, и именно его у Вишневецкой, к большому разочарованию, до сих пор не было. Она пришла к неутешительному выводу: все это ради тщедушной радости матери, только и всего. Плата благодарной дочери за все, что она успела для нее сделать.
Порог дома Есеня перешагнула с тяжелыми мыслями о том, как в очередной раз в ее адрес отвесят сухое «молодец» и сделают вид, будто иного результата и не ожидали. Пальцы неторопливо стягивали с шеи чуть влажный от снега шарф, медленно расстегивали молнию на пуховике и еще медленнее расшнуровывали кроссовки. Тело до болезненной ломоты не стремилось нарываться на компанию. Измотанное и истощенное оно жаждало свалиться без чувств на кровать и проспать до следующего дня.
Но не успела она двинуться в сторону комнаты, как с кухни донесся голос матери:
— Есеня, это ты?