Есеня щедро вдохнула исходящий от кружки пар и принялась неторопливо рассказывать. Две недели к ряду каким-то загадочным образом ей удавалось успешно делать вид, что все произошедшее ее никак не коснулось. Все это было нелепой случайностью, дурным сном, событием одного чертового дня. Те стены, что она так старательно громоздила все это время, должны были надежно укрыть ее от последствий. Но в своем стремлении найти безопасное убежище, Есеня лишь выстроила клетку для самой себя. И оказавшись вдруг в ловушке, она ощутила, как пространство вокруг начало сжиматься, отрезая пути к отступлению. Рано или поздно это бы произошло. Так или иначе правда всплыла бы наружу. Жаль лишь, что случилось это при таких обстоятельствах.
Как бы отчаянно она ни пыталась засунуть эмоции в ларец и упрятать его как можно глубже, как бы ни старалась убедить себя, что можно просто перешагнуть через все это и двигаться дальше, Вишневецкая нехотя признавала, что план ее был изначально обречен.
В конце концов, лед треснул. На последних словах из уголков глаз предательски просочились слезы. Кажется, она давно уже не плакала — не находила в себе сил. Сейчас же, когда в притворстве не было нужды, когда пришло, наконец, понимание, что ее не осудят за слабость, она позволила себе по-настоящему разрыдаться. Некрасиво, с потекшим макияжем и мокрым носом. Все тело содрогалось вместе с выходящим наружу потоком слез, да так, что Насте пришлось отобрать кружку из ее рук, чтобы не расплескать по полу остатки чая.
— Все правильно, — приобняв ее за плечи, ласково ворковала Синицына, — поплачь и станет легче.
А ведь она даже не подошла к самой сути, только упомянула о том, что случилось после отключения, и как позже обо всем узнала мать. Оставшаяся часть истории горьким комом встала посреди горла. Но, если уж она решилась быть откровенной, стоило пойти до конца.
Есеня громко шмыгнула и принялась неаккуратно размазывать по лицу растекшуюся туш:
— И это еще не самое страшное.
Наста тяжело втянула носом воздух, но вслух ничего не сказала.
— Когда я вышла из номера, в коридоре я столкнулась с девушкой. И, судя по всему, это была девушка Миронова.
На этих словах Синицына замерла. Совладав с собой, она осторожно поинтересовалась:
— Почему ты так решила?
— Потому что я слышала, как она вломилась к нему в номер и начала обвинять его в измене, — невесело отозвалась Есеня. — Думаю, это слышал весь этаж.
Комнату тяжелым покровом застелила тишина.
— Вишневецкая, это кошмар, — спустя долгую минуту как итог подвела Настя.
По-другому и не скажешь. Все именно так. Глухой и беспробудный кошмар, в который она вляпалась так глубоко и основательно, что и макушки уже не видно. И как из него выпутаться, Есеня не понимала.
— Но и это не самое худшее…
— Пощади! — взмолилась Синицына, подскакивая на месте, — куда уж хуже!?
Наружу, сквозь страшную сухость, вырвалась хриплая усмешка:
— Миронов сделал вид, что ничего не было. Видимо, подумал, что мы разминулись и объясняться нет нужды.
Еще горячий чай, который она попыталась щедро отхлебнуть, неприятно обжег горло. Боль отрезвила, заставила встряхнуться и переключить внимание на что-то важнее дурацкой драмы, развернувшейся в ее жизни буквально с пустого места. Есеня откашлялась и стерла последние следы влаги с щек рукавом толстовки.
— Ты будто героиня мыльной оперы.
Она насильно выдавила из себя улыбку в ответ на реплику подруги. Едва ли то была шутка, скорее констатация факта.
После слез и опустошающей правды осталась только головная боль и страшная усталость. Сил на то, чтобы банально удерживать вертикальное положение не хватало. Не выдержав, Есеня свернулась в клубок на одной из половинок дивана, прикрывая распухшие глаза. Настя, еще раз тяжело вздохнув напоследок, ободряюще похлопала ее по плечу и заключила:
— Оставайся у меня, сколько влезет. Как-нибудь уместимся.
— Ты человек с большим сердцем, — с тихим смешком проронила Есеня.
— С обычным, — возразила Настя, — просто воспитание хорошее.
За окном стремительно темнело. Блекло-оранжевые пятна света от уличных фонарей лениво растекались вдоль тротуаров. Где-то там среди однотипных пятиэтажек в одной из квартир бестолково суетилась мать, сжимая в руке телефон. Уже вернувшийся с работы отец наверняка суетился где-то поблизости, пытаясь понять, что, черт побери, происходит и куда запропастилась непривычно самостоятельная дочь. Пашка, едва ли осознавая масштаб проблемы, сидел в комнате и мучил игровую приставку. Вынужденная сепарация, к которой так стремилась когда-то Вишневецкая, вместо ожидаемой радости рождала лишь зудящую тревогу.