— Хватит с нас этой базы, — с явным раздражением подал голос отец, — организация тут отвратительная, администратор беспомощный. Потребую возврата за испорченный отдых.
«Оно и к лучшему», подумала тогда Есеня, «расстояние прояснит мысли, позволит все хорошенько обдумать».
Она согласно кивнула и тихо прошмыгнула в свою комнату. Руки бестолково начали засовывать вещи в рюкзак, комкая и утрамбовывая их как попало, лишь бы поскорее со всем покончить. Одежда, одолженная Кирой, рухнула в какой-то помятый пакет. Как стоило поступить с ней дальше Вишневецкая, признаться, не понимала. Искать новоприобретенную знакомую по всей базе она желанием не горела, передавать в руки администратора тоже: ее номер она все равно не запомнила, а фамилию как-то не уточнила. Всучить пакет в руки Миронову… Мысль обожгла Есеню, и та со злостью затолкала вещи в переполненный рюкзак. Одежда при сложившихся обстоятельствах были не самой насущной проблемой. Она могла разобраться с этим и дома.
Убраться отсюда скорейшим образом, и не думать ни о чем — вот, что было важно.
На трассу они выехали уже затемно, когда по небу рассыпались тусклые звезды и выкатился бледный круг луны. В сумерках снег цвета индиго длинным ковром расстилался до самого горизонта. Острые иглы елей впивались во мрак, разрезая пространство неровными штрихами.
Родители в уставшем молчании смотрели на дорогу. Пашка, едва машина двинулась с места, провалился в глубокий сон. Есеня же сжимала в руках телефон в ожидании, пока тот не сможет ухватиться за связь. Изолированность от внешнего мира вгоняла в уныние и старательно давила чувством неопределенности. Сеть обнаружилась через каких-то пятнадцать минут, но вместо ожидаемых сообщений от Насти, на экран настойчиво запросились бесконечные вереницы оповещений от Миронова.
Дыхательные пути на уровне трахеи сдавил невидимый наручник. Наверное, она должна была что-то ощутить в этот момент — тревогу, отчаяние, стыд, гнев — но внутри вопреки всему царила тишина. Абсолютная. Последние эмоции застыли на морозе по пути к домику.
Есеня смахнула сообщения, так и не удосужившись их прочесть, и устало навалилась на прохладное стекло. Мысли занимала лишь долгая перспектива дороги и однотипная диорама заснеженного леса. И больше ничего. Касаться иных тем она себе запретила.
«Как дела?» все еще висело посреди экрана.
Рука бездумно отбила «нормально» в ответ, хотя до нормального было ой как далеко.
Никак. Вот как у нее дела на самом деле. Пусто, глухо и тоскливо, будто вместо девушки Миронова по коридору промчался дементор и высосал долгим поцелуем все жизненные соки и любое воспоминание о крупицах радости из Вишневецкой.
Дерьмовое чувство.
