Мама тяжело вздохнула и посмотрела на нее в упор. В карих глазах, точь-в-точь как у Есени, неприкрыто плескалась безнадега.
— Ты не вспомнишь, наверное, еще маленькая была, — неторопливо начала она, — но мы жили какое-то время в семейном общежитии. Я в декрете сидела, а у твоего отца зарплата была всего пятнадцать тысяч. Нам, чтобы прокормиться, приходилось тебя бабушке с дедушкой отдавать на воспитание, чтобы я могла на работу пораньше выйти, а по вечерам в институт на пары бегать. Было очень тяжело.
Об этом периоде жизни она знала преступно мало — родители не любили его вспоминать. Бабушка с дедушкой тоже в подробности обычно не вдавались, говорили только, что время для их семьи было непростое, но у кого не бывало проблем? Своим молчанием они ограждали ее от ненужной ноши, ведь такие вещи ребенку знать не обязательно. Но теперь, когда она давно уже перешагнула порог взрослой жизни, скрывать не было смысла.
— И даже когда я институт закончила, легче не стало, — с горькой досадой призналась мать, — без опыта на хорошую работу не брали, а твой отец ее вообще лишился, сидел два года дома. Тобой занимался. Помнишь?
Есеня покачала головой. Она была слишком мала, чтобы помнить. Так, отрывки, возможно. Блеклые и размытые, как старые фотокарточки.
— В какой-то момент я даже на двух работах одновременно пахала, уставала сильно. Раздражалась, да, не спорю. Злилась тоже, на вас срывалась. Я не оправдываюсь, но в тот момент и правда было очень тяжело. Мы с твоим папой тогда много ссорились, скандалили. Он все свой бизнес пытался начать, прогорал, опять потом пытался. А я его просила найти нормальную работу, так нет же, он рогом уперся и ни в какую.
Об упрямстве отца знали все, хоть он и пытался порой это скрывать, сдерживаясь при близких. Наверное, потому для Сени он всегда был образцом хладнокровия и сдержанности, в то время как мать на его фоне напоминала разъяренную фурию с пылающей головой. Ребенком на такие детали она внимания не обращала и по глупой наивности все принимала за чистую монету. Тогда более насущной проблемой были тренировки по гимнастике и оценки в школе. Со всей прилежностью она упорно старалась угодить матери, которая довлела над ней все это время, а отец… Отца рядом почти никогда не было. И, как оказалось, этот факт говорил о многом.
— Первые годы с этой его компании вообще выхлопа не было, работал себе в убыток. А кто деньги ему давал, чтобы дело вообще не загнулось? — мама невесело вздохнула, потирая стремительно краснеющие глаза, — я да бабушка с дедушкой. Думаешь, он нам спасибо за это сказал? Потом вроде дело стало налаживаться, квартиру вот в ипотеку прикупили. Живи да радуйся, а отец твой решил на развод подать.
Есеня потрясенно замерла. То есть как развод?
— Да, — считав немой вопрос, написанный на ее лице, кивнула мать, — он еще тогда это сделать пытался. Говорил, что я его стараний не ценю.
— Почему не развелись? — тихо спросила она, поглядывая на мать исподлобья.
— Ну, это почти семь лет назад было…
Догадка ударила в затылок и на какой-то миг оглушила ее. Есеня замерла, терзая застежку эластичного бинта. Пашка. Пашка — единственная причина, по которой они тогда не расстались.
— Любовь, она со временем у всех проходит, Сеня, если ее не поддерживать, — теплая ладонь Елены Владимировны легла на ее колено, — такая вот жизнь у нас. Так что я тебе искренне, от всего сердца, не пожелаю стать такой, как я.
В один момент на душе стало вдруг так погано и тоскливо, что на глаза навернулись горячие слезы. Сквозь кожу к органам продирался стыд и разочарование, прожигая ткани ядом. Сколько раз мать затевала ссоры и, не добившись желаемого, впадала в буйство и истерики? И сколько раз в этих ссорах кто-то пытался ее поддержать? Манипуляции переставали работать и слезам матери веры почти никогда не было. Но стоило лишь допустить мысль, что порой она была откровенна в своих чувствах, но взаимопонимания не находила, как посреди горла встал ершистый ком. В огромной семье она оказалась самым одиноким человеком.
— Мам, ты прости меня, я тебе столько наговорила, — вырвалось наружу вместе с предательским всхлипом, — и вообще столько всего наделать успела.
Есеня крепко обняла трясущиеся плечи Елены Владимировны, закусывая губу, чтобы окончательно не расклеиться.
— И ты меня прости, родная, — срывающимся голосом ответила она, поглаживая ее по спине, — я и правда была не права. Не надо было мне лезть в твою жизнь. Я хочу, чтобы ты мне доверяла. И я обещаю тебе, что больше так не поступлю.
Мама почти баюкала ее на руках, совсем как в детстве, в те редкие моменты, когда она позволяла себе суетливую заботу, расслабляясь и снимая с лица маску перманентной сосредоточенности.
— Ты у меня уже такая взрослая, — ворковала она, прочесывая пальцами спутанные длинные волосы, — я как будто до сих пор не могу осознать.
— Не такая уж и взрослая, если даже пару недель не смогла прожить без приключений, — в шутку бросила Есеня, отстраняясь.