И стало вдруг так нестерпимо больно и до рези в глазах обидно, что с трудом удавалось вздохнуть. Ее холодные пальцы накрыли теплые запястья. Есеня зажмурилась, замирая на бесконечно долгий миг.
— Расскажи об этом Наташе при следующей встрече.
Она сбросила его руки и резко развернулась на пятках, чтобы уйти. Знакомые черные пятна перед глазами неаккуратными штрихами начали расползаться от периферии к центру, заполняя собой все. Остро захотелось пить.
Миронов остался где-то позади и довольно скоро затерялся среди пышных еловых веток, щедро присыпанных снегом. Мир как-то слишком неожиданно начал вращаться подобно игрушечному калейдоскопу и с каждым новым оборотом добавлял все больше и больше мелких деталей. Голова закружилась с удвоенной силой, а до дома Насти было так невыносимо далеко.
Ноги сами по старой памяти потащили ее к квартире родителей. До нее, в отличие от квартиры Синицыной, было рукой подать. И плевать на ссору с матерью, плевать на все, только бы дойти, доплестись на морально-волевых. Карусель беспощадно раскручивалась внутри черепной коробки, быстрее и быстрее, к пересохшему горлу подступила уже знакомая тошнота.
Вишневецкая почти не запомнила, как умудрилась преодолеть расстояние от лесной тропинки до дома, как набрала по памяти код на домофоне и как заставила себя подняться по лестнице, тяжело наваливаясь на перила, словно тело кто-то до верху набил тяжелыми булыжниками. Не запомнила перепуганного лица матери, когда та открывала дверь и пропускала ее на порог.
— Есеня, ты чего? — кажется, единственное, о чем она успела спросить.
— Можно воды?
Мать без лишних слов поспешно скрылась на кухне. Калейдоскоп перед глазами только наращивал обороты. Вроде бы она предприняла довольно бесполезную попытку дойти самостоятельно, не позаботившись о том, чтобы снять обувь, споткнулась где-то на середине, попробовала схватиться за стену и грузно осела на пол.
И вдруг мир накрыла тьма.
Запах нашатырного спирта привел в чувства. Резкий и острый он вмиг пробил пазухи в носу и заставил в отвращении сморщиться. Откуда он вообще взялся? Есеня с трудом разлепила глаза, выхватывая в мутном мареве отдельные мельтешащие точки, издали похожие на чьи-то лица.
— Сенечка, ты как? — раздался сквозь страшный гул обеспокоенный голос матери.
— Ничего страшного, сейчас оклемается, — ответил ей кто-то отдаленно знакомый. Отец?
Так она уже дома? Как все перепуталось в одно мгновение. Будто бы только что она была в лесу и вот уже лежит на диване в гостиной, а перед глазами суетливо мечется мама, не зная, чем толком помочь.
— Скорую вызвал?
— Да, скоро приедут.
Андрей Аркадьевич старался сохранять бесстрастие и не паниковать. Но даже на его лицо нет-нет да опускалась тень беспокойства. Сложив руки на груди, он стоял посреди комнаты и долгим взглядом изучал дочь. Оставалось лишь догадываться, какое жалкое зрелище представляла из себя в этот момент Есеня.
— Зачем скорая? — непонимающе просипела она, пытаясь подняться.
Елена Владимировна настойчиво уложила ее обратно на подушку. Резкий свет от зажженной люстры заставил зажмуриться и прикрыть глаза рукой. С каких пор он стал таким болезненно ярким?
— Ты упала в обморок прямо на пороге, — терпеливо объяснила мать, поглаживая ее руку. — Как ты себя чувствуешь?
Так вот как выглядит настоящий обморок. Сон наливал свинцом веки, но спать нельзя, Есеня помнила это где-то на уровне инстинктов. Несвойственная обеспокоенность родителей вносила только больше бардака в тот хаос, что и так успел образоваться в мыслях.
— Голова кружится, — прохрипела она, едва разлепляя пересохшие губы, — пить хочется.
— Сейчас принесу.
Сеня и договорить толком не успела, как мать поспешно вскочила на ноги и скрылась в коридоре. Гостиную накрыла напряженная тишина. Казалось, отец хотел что-то сказать — так и порывался, беззвучно открывая рот раз за разом, — но так и не решился, ограничившись вместо этого коротким:
— Еще что-нибудь болит?
Потребовалось некоторое время, чтобы понять. Сигналы от тела неохотно, с опозданием долетали до мозга, и сориентироваться сразу не получалось. Есеня нахмурилась, пытаясь пошевелить конечностями.
— Правая рука немного.
Должно быть, на нее она и упала, когда хваталась за стены в надежде удержаться на ногах.
От Андрея Аркадьевича волнами исходило негодование, оно так и ощущалось кожей. И если бы от тяжелого взгляда можно было вспыхнуть, от Есени давно бы уже не осталось ничего, кроме горстки пепла. Не нужно было слов, чтобы понять, о чем он в этот момент думал: самостоятельная жизнь едва не угробила Вишневецкую. Она не справилась с подаренной ей свободой.
— Как ты умудрилась довести себя до такого?
Есеня раздраженно втянула носом воздух. Будто вся проблема была лишь в ее недавно обретенной независимости, а не в тех, кто пытался активно контролировать ее жизнь.
— Я была на пробежке и мне стало плохо, — бесстрастно ответила она, — до нашей квартиры было ближе.
— И правильно, что домой пришла, — в комнату вернулась мать с запотевшим стаканом воды. — А если бы прямо в лесу упала?