Только вынужденная игра в молчанки с родителями доставляла теперь зудящее чувство неудобства. Те будто бы боялись неосторожным диалогом свести весь прогресс последних дней к началу, да и в целом стали носиться с ней, словно с фарфоровой статуэткой, опасаясь ненароком разбить. Короткие, дежурные вопросы о самочувствии — единственное, что осталось в их лексиконе, и это до безобразного стерильное общение начинало понемногу раздражать.
Один только Пашка, в силу возраста не понимающий происходящего, вел себя, как и положено ребенку, беззаботно и мало беспокоился о плачевном состоянии сестры. Уловив момент перед отходом ко сну, он настороженно просунул голову в дверной проем и жалобно проскулил:
— Сеня, помоги!
Копна темных, вьющихся волос наползала на крохотный лоб и настойчиво просилась в глаза. Брат громко сдул назойливые пряди и ввалился в комнату, сжимая в руках мелки и лист бумаги.
— С чем? — добродушно поинтересовалась Есеня, хлопая по месту рядом с собой.
— Мне в садике сказали нарисовать зайчика.
Пашка забрался на кровать и крепко прижался к ее руке. Хоть он и не говорил об этом вслух, по блудной сестре он успел соскучиться. Да и сама Есеня по нему, кажется, тоже. Пускай порой шума и бардака из-за брата становилось слишком много, она уже как-то привыкла, и без постоянно жужжащей над ухом торпеды ощущала сосущую изнутри пустоту.
— Почему бы тебе не попробовать нарисовать его самому? — предложила она, обхватывая худые, детские плечи.
— Я не умею так красиво, как ты.
Удивительная находчивость для ребенка. При любом другом раскладе от Паши ни в жизнь не дождешься комплимента, но не тогда, когда ему что-то от тебя требуется. Интересно, от кого он успел нахвататься основам тонкой манипуляции?
— Хорошая попытка, мелочь, — усмехнулась Есеня.
— Не приставай к сестре, она болеет.
В дверях показалась фигура матери. Пашка невольно поджался и крепче вцепился в рукав ночнушки, словно в попытке спрятаться. Вот только в отличие от Сени он это делал скорее в шутку, заигрывая с терпением Елены Владимировны. Едва ли он опасался всерьез получить за излишнее озорство. Вишневецкая же при виде ее хмурого лица напряглась совсем не понарошку, хоть здравая часть сознания и пыталась убедить ее в том, что ничего страшного не происходит.
— Да все нормально, — поспешила заверить Есеня, — мне уже лучше.
— Вот и отдыхай, — невзирая на воинственный вид мягко ответила мать, — тебе врач велел. А ты, — обратилась она к Пашке, — и сам справишься. Вон у тебя сколько книг с зайцами, возьми да обведи.
О том, что спорить с ней бесполезно, знал каждый член семьи, и брат не был исключением. Он показушно надул щеки и скуксился, но все же нехотя слез с кровати и поплелся в свою комнату, потряхивая в негодовании пустым альбомным листом. Едва за ним закрылась дверь, как мать перевела напряженный взгляд на Сеню.
— Могу я с тобой поговорить?
Вся та эфемерная уверенность в себе и своих силах, что успела тонким слоем нарасти внутри, подневольно задрожала, намереваясь вот-вот лопнуть. Она знала, что игры в заботу вскоре закончатся, правда и подумать не могла, что произойдет это настолько быстро.
Все равно это случилось бы. Так или иначе им бы пришлось обсудить события последних недель, ведь игнорировать эту гнойную рану, досаждающую с каждым днем все больше, было попросту опасно. Рисковали обзавестись абсцессом. Здесь, как и с настоящим повреждениями, стоило как можно скорее залить все антисептиком, даже если будет болезненно печь. Простым замалчиванием они бы не отделались. Но даже понимание этого рождало внутри мерзкое чувство неотвратимости, с которым Есеня не готова была столкнуться.
— Да, давай.
Вот только выбора не было.
Елена Владимировна с саперской осторожностью пересекла комнату и присела на край кровати. На дочь она старалась не смотреть, нервно поджимая губы и растирая друг о друга пальцы на руках. Она заметно нервничала, а вместе с ней нервничала и Есеня, подбирая колени к груди.
Ожидать приходилось всякого, даже самого невероятного. Но следующие слова матери напрочь выбили из головы остатки мыслей:
— Ты не думай, что я в тебе разочарована, это неправда. Я тобой очень-очень горжусь. Ты просто пойми, что я тебе желаю только самого лучшего, как и любая любящая мать. Пускай ты думаешь, что я все со зла говорю, но я правда очень хочу, чтобы твоя жизнь сложилась лучше, чем моя.
Есеня замешкалась, не зная, что на это ответить. До сего момента в такие обнажающие откровенности мать никогда не вдавалась. И, признаться, верилось в искренность этих слов с трудом. Что, если это просто дурацкая попытка усыпить ее бдительность, чтобы с новой силой нанести удар? Глупость, конечно, но подобный исход в глазах Вишневецкой выглядел куда убедительнее.
— А чем плоха твоя жизнь? — аккуратно поинтересовалась она, принимаясь растягивать пальцами эластичный бинт на запястье, — у нас квартира, машина, денег вроде хватает. Вы двадцать с лишним лет в браке, у вас двое детей. Что тут плохого?