Я сижу в деревянном кресле у дома, положив ладонь на широкую голову чёрного пса, и наблюдаю закатное солнце. Сегодня я познакомлюсь со своим женихом. Он из соседнего города, ему тридцать девять. Он торгует мехами, и из-за того, что ему постоянно приходиться жить на две страны, он не смог обзавестись семьей до столь почтенного возраста. Маменька похлопотала и считает, что нашла мне достойного мужчину. После смерти отца от страшной хвори, мы с маменькой остались одни. Дядя мой, содержит нас, но денег хватает только на еду. Мои платья потеряли в цвете, кружевные воротнички пачкаются быстрее, ведь у нас нет средств на крахмальное молоко. Недавно маменька отнесла свои бусы из самоцветов ростовщику, выручила немного монет и купила мне красивые туфли на сватанье. Мне уже двадцать лет, я слишком стара для невесты, а моя семья бедна, поэтому я прошу Господа Бога лишь об одном — понравиться этому мужчине. Пушной промысел приносит много денег и маменька надеется поправить своё материальное положение за счёт моего брака.
Я вижу её фигуру вдалеке. Узкий силуэт в светло — оранжевых лучах. Она опирается на сложенный парасоль при ходьбе. Маменька всю свою жизнь винила меня в своей хромоте и невозможности более иметь детей. Все двадцать лет я слышала от нее упрёки, что я была слишком крупна для её ложа, что она испытывала адскую боль, когда рожала меня. Она ругалась на то, что я родилась девкой и забрала у неё ее красоту, густоту волос и румяность щек. Я сотни раз молила у неё прощения, но она не хотела слушать меня и лишь повторяла: “Бог послал мне тебя за мои прегрешения, из-за тебя я не могу родить твоему отцу сына.” Но мой папенька, нисколько не печалясь о том, что не сможет иметь наследника, любил меня всем сердцем, нянчился со мной больше матери и няни, брал с собой на охоту и допускал меня к своим псам. Большим лохматым отродьям, что слушались только его. Иногда я засыпала в псарне, наигравшись с маленькими щенками. Я любила закинуть голову на спину ощенившийся суки и смотреть, как крохотные слепые создания тычут носом в мягкий розовый живот своей мамы в поисках молока.
После смерти папеньки собаки заболели, они отказывались есть и пить. Только один щенок, что принял меня за свою маму с удовольствием ел мои каши на молоке. Вскоре псарня опустела.
Мой щенок вырос, его черная шерсть побелела у носа и вокруг огромных карих глаз. Пёс сидел подле меня и щурился от яркого света. С интересом наклонив голову на бок, он смотрел на маменьку, что поравнялась с калиткой. Пёс обошел кресло и спрятался от маминого взора за широкой спинкой.
— Ты почему ещё не готова? — отворяя чугунную щеколду, закричала мать. — Сидишь опять со своим псом, ну-ка быстро в дом! Да, оставь ты эту псину, подымайся! Где туфли, где моя заколка?
Я поспешила по деревянной лестнице в дом, подобрав руками подол платья. Мой пёс жалобно заскулил, тут же заскучал по мне и моим прикосновениям, лег на живот и грустно опустил широкую морду на передние лапы.
— Тебе кто важнее, жених или эта старая псина? — маменька увидела кроткую боль в моих глазах, когда я обернулась на своего пёсика. — Пан Яныш скоро прибудет, а ты растрёпана, словно деревенская девка.
Маменька с трудом следовала за мной, отстукивая по деревянным доскам пола наконечником зонта.
— Садись на тахту. — маменька скомандовала мне и перевела дух, уперев кулаки в пышную юбку. — Где фамильная заколка?
Я достала из-за пояса платья украшение для волос из почерневшего серебра и тусклых рубинов, протянула его в сухие, морщинистые руки матери. Маменька схватила меня за белые локоны, накрутила волосы на палец и, уколов кожу головы, стянула их туго заколкой. Капелька крови упала на голубую юбку моего платья.
— Куда же я положила туфли? — маменька рыскала глазами по комнате.
— Они на моей кровати. — не поднимая на маменьку глаз, ответила я.
— Быстро иди и надень, а я пока накрою стол. — мать захромала на кухню и стала громко командовать поварихой.
Я зашелестела платьем, закрыла дверь в свою спальню и впервые развернула бумажный сверток, в котором лежали шёлковые бирюзовые туфли с изогнутым толстым каблучком, обитым той же легкой тканью. Я надела их, и поняла, что они мне жутко малы. Я с трудом могла сделать и шаг в них.
Маменька вошла ко мне без стука и заполнила собой дверной проём.
— Едет, выходи живо на крыльцо. — скомандовала мать.
— Я не могу… — взмолилась я, — мне больно идти.
— Что за глупости? — маменька свела светлые брови к переносице.
— Туфли малы. — я подняла подол и оголила раскрасневшиеся лодыжки и перетянутые своды стоп.
Маменька схватила меня за локоток и потянула к выходу.
— А ну подол опусти, такого бесстыдства я не потерплю. Больно ей! Дети появятся, поймешь, что такое боль. А сейчас будь кроткой, улыбчивой и упаси тебя Господь, завести разговор об охоте или твоем чёртовом псе.