Лежал, ждал. К сожалению, сам я в мафию не вхож и, к счастью, к власти не имею совершенно никакого отношения. Что оставалось? Ждать, конечно. Ночь ждал, вторую. Третья наступила — снова приехали. И что поразительно — у них была одна-единственная кассета — та самая.
А мафия все не идет, молчит и терпит. И тогда я не выдержал.
Разумеется, нет у меня никакого «калашника» и даже М-16 нет. Но воздушка со смешным калибром четыре и два нашлась. Мы с этой воздушкой в лес ходили по консервным банкам стрелять. И вот приоткрыл я окно и, не зажигая света, прицелился. А как раз позади одного из пирующих был небольшой железный барабан на подшипниках. Днем по нему дети бегают, от чего он крутится и грохочет. Не знаю, дает ли этот грохот хоть что-нибудь детям в смысле физического развития, не уверен, но зато барабан пустотелый, вот что важно. Я взял его «под яблочко» и мягко придавил спуск. «Дзвянь-ь-ь!» — зазвенел барабан. Пирующие резко вздрогнули, хотя стаканов из рук не выпустили. Тот, что поближе к барабану стоял, говорит:
— Это по нам кто-то стреляет.
Двое других и без него сообразили, что к чему. Но вида не подали. Не привыкли вот так убегать, праздновать труса. И громкость магнитофона не уменьшают. А сами рыщут глазками по темным окнам. Они для меня — мишень, а я для них — одно окно из трех сотен. Поди найди, откуда пуля вылетит. И стало им как-то не по себе, и захотелось смыться. Они медленно, с высоко поднятыми носами, уложили недоеденную колбасу, закрутили пробочки и еще медленнее сели в машину. А через минуту исчезли из нашего двора и больше никогда уже там не появились. А вы говорите, у нас нет мафии. Это с какой стороны посмотреть…
Ночная роса выпала неожиданно и обильно. Клей не держит, не сохнет, листки объявлений липнут к пальцам, но отказываются держаться на столбах. Мы с Машей изнервничались. Тем более что по неопытности мы остерегаемся прохожих, которых мало, и охранников, которых, наоборот, много. Заслышав гулкие наши шаги, охранники высовывают головы из своих фанерных берложек, равнодушно и лениво встречают нас сонными взглядами и так же провожают, вероятно ни разу не моргнув, пока мы скрываемся за поворотом. Правда, уже через час мы расхрабрились и стали наклеивать при охранниках. Тем плевать — не их территория.
Но расклеить все за одну ночь невозможно.
— Шабаш, — предлагаю я. — Поворот на сто восемьдесят градусов.
Поворачиваем и берем курс на север. И наталкиваемся на попойку. О, это попойка по-китийски: пять или шесть парней и две девчонки. Они живописно расселись на мраморных ступенях какого-то учреждения, сонный охранник не обращает на кутеж никакого внимания. Не о чем ему беспокоиться — пьяных не будет. На всю компанию — две плоские бутылки анисовой водки, по четыреста граммов в каждой. И всего один стаканчик, никогда за все его существование не наливавшийся до краев. Этих двух пузырьков хватает на всех (умножить на пять часов). Никто не бежит за добавкой, только болтают, болтают.
Но уже слишком поздно, о-очень поздно, холодно, сыро, все высказано, уже посмеялись над всем, над чем только возможно. Однако осталось еще полбутылочки. Для любого нормального нашего мужика один незаметный глоток — и нет проблем, но так нельзя, примут за алкоголика. Надо разделить все по капелькам и пустить стаканчик по кругу. Каждый очередной получатель стаканчика минут по пять держит его в руке, боясь показаться пристрастившимся к выпивке. Все сидят, медлят и мерзнут. Спрашивается, зачем же тогда пить? Спали бы давно в своих кроватках.
Но это молодежь, студенчество. Мужики постарше пьют быстрее. И все же, конечно, не как у нас. Они берут ту же анисовку, но уже одну на двоих. В ней, правда, всего тридцать градусов, ее здесь называют «секо», то есть «сухая». Это несколько расходится с русской терминологией, но что не крепкая она — это точно. Капелька аниса, растворенная в водке, чудесным образом заменяет закуску. Впрочем, здесь, как и почти везде на этой планете, никогда не закусывают. Мол, напиток есть напиток.
И вот мужики собираются парами (а не привычными нам тройками), скидываются по две тысячи и берут плоские пузырьки. Пьют из горла, на ходу, прямо на тротуаре. И зверски пьянеют. Хоть я и не особо крепок здоровьем, но для меня не составит труда выпить такую бутылочку и практически не опьянеть. Так, зашумит немножко в голове, станет чуточку веселее, и все. Говори со мной о чем хочешь, иди со мной куда хочешь, я не споткнусь, не скажу ничего обидного, не полезу в драку. А китийцы слабы, болезненно слабы. Одна анисовка на двоих прижимает их к асфальту, туго вяжет их языки, затуманивает глаза.
