– Крынка на столе, пустая она или с водой? – вот что волновало сейчас больше всего Егорова, и он сомкнул губы.
Тот надзиратель, что выставлял на стол еду, взял из угла ведро, и вся троица удалилась, закрыв за собой дверь. Алексей подскочил к столу и схватил крынку. Она была полная! Такой вкусной воды он давно не пил.
– Глядите, глядите, – пробормотал он в сторону глазка, опустошив наполовину посудину. – Ладно, ваша взяла, вы тут хозяева, урок усвоил. – И откусил кусок от горбушки.
«Один, второй, третий день, – считал про себя процарапанные куском кирпича чёрточки на нижнем ряду Алексей. – У меня тут восемь полных рядов и ещё хвостик из трёх дней. Значит, я в камере уже два полных месяца. На дворе август, а по всем подсчётом, завтра суббота, комендантский обход. Хоть какое-то разнообразие, если не считать ежедневных и нудных допросов Лиса».
Скрипнул глазок, и он выпрямился.
«Сегодня Хмурый в надзирателях, ну его, опять старшему смотрителю нажалуется, что я гимнастикой занимался, воду перестанут заносить», – мелькнула в голове мысль.
Вот уже пятую неделю Егоров урывками, чтобы не злить надзирателей, старался хоть как-то поправить свою физическую форму. Отжимания, жим пресса, наклоны, махи руками и ногами, даже опираясь на табурет и кровать, держал прямой угол. Вспомнил всё из арсенала физподготовки егерей и своего старого прошлого. Главной тут была даже не гимнастика, нужно было чем-то себя занять, бездеятельность и томительное времяпрепровождение доводили до отупения. После первой же недели пребывания в камере он уже был готов разговаривать с крысами. Благо вскоре появился Лис, именно такое имя и дал особому чиновнику из Тайной экспедиции при Сенате Беловинскому Алексей. Острое, вытянутое лицо, рыжеватые волнистые волосы, глубоко посаженные, серые, какие-то водянистые глаза и хитрая, хищная улыбка. Образ лесного зверька очень удачно подходил под облик чиновника, ведущего дело Егорова. Шестую неделю этот человек каждый день, кроме воскресных, задавал ему практически одни и те же вопросы, переставляя их в разной последовательности. Тактика такая, что ли, утомить и заставить оговорить себя и других причастных?
На двери приоткрылся глазок, и через минуту щёлкнули дверные запоры.
– Личность номер десять, к окну! – прогремел грубый голос, и Алексей привычно отступил подальше от двери.
– Здравствуйте, любезный. – В камеру вместе с двумя надзирателями шагнул Беловинский. – Вы присаживайтесь. – Он кивнул на кровать, сам же опустился на стоявший около стола табурет. – Ну-с, будем сегодня говорить? – Чиновник, раскладывая в папке листы, с улыбкой посмотрел на арестанта. – Итак, вопросы у меня всё те же, любезный. Кто настоял на том, чтобы от Куры Валериана Зубова выводили большой войсковой колонной? С кем вёл разговоры оный во время следования к Кизляру? Какие намерения высказывал, ведя ваш полк и другие армейские подразделения? Куда вы лично заезжали, оставив полковую колонну уже в пределах империи? С кем виделись и говорили, пока не присоединились к егерям у Новгорода?
– Лев Яковлевич, я вам уже отвечал, что настоял на выводе в пределы империи генерал-аншефа Зубова лично, потому как негоже ему было попадать в руки неприятеля, – вздохнув, монотонным голосом заговорил Алексей. – Во время следования до Кизляра он разговаривал со всеми окружающими, в том числе и со мной. С кем именно он говорил, я уже этого не упомню, потому как занят был своим полком, идущим по чужой земле. Разговоры те были пустые, ни о чём, так что намерений никаких он при мне не высказывал, да и при других тоже, в противном случае мне бы об этом доложили. Лично я заезжал только лишь в своё поместье к своей семье, пребывал там полтора месяца и за его пределы никуда не выезжал, занимаясь хозяйскими делами. После этого напрямую выехал вдогон полку и присоединился к нему уже у переправы через реку Мсту в Новгородской губернии. По дороге ни с кем и никаких разговоров не вёл.
– Ну да, ну да. Ничего добавить более не желаете? Оно ведь как, любезный, – мягко улыбнувшись, заметил он. – Правду скажешь – и на душе сразу легче станет. Зачем же упорствовать?
– А мне скрывать нечего, – пожав плечами, ответил Егоров. – Я за собой никакой вины не знаю, и она мне душу не оттягивает.
– Ой ли? – Лис опять улыбнулся. – А вы всё же подумайте. Если за собой вы вины не знаете, так, может, о других чего сказать сможете? Глядишь, и к вам сердце государя тогда смягчится. Дело-то ведь совсем непростое, изменой попахивает. А за неё, сами понимаете, ох какой суровый приговор. Ещё и о близких ведь нужно подумать, им-то вот каково? У вас ведь сынок старшенький военную службу только-только вот начинает, а ещё и в поместье детки подрастают.
«А это уже что-то новенькое, – глядя в водянистые глаза следователя, подумал Алексей. – Видать, начальство давит, требует результат по делу, время идёт, а его-то и нет. Теперь, значит, надавить на самое больное место решил, на семью и близких».
