Все же я старалась больше обращать внимание на хорошие черты Малкольма. Он был очень интересным человеком. Он знал столько всего, чего не знала я. Взять хотя бы то, что он знал Лондон как свои пять пальцев. Я понимала, что была провинциалкой, без кругозора, с маленьким багажом знаний. Так что мне очень хотелось каким-то образом узнать больше о мире, и Малкольм помогал мне лучше понять общество, политику и культуру. Он познакомил меня с трудами Джона Берджера, художественного критика-марксиста; анархиста Буэнавентуры Дуррути, который со своими сторонниками взорвал здание, оставив рядом изображение черной ладони, и сказал: «Мы не боимся руин. Мы сами строим здания. Мы можем построить их вновь». Сейчас я уже не верю во все эти идеи. В то время Малкольм серьезно увлекался французскими ситуационистами, а для того, чтобы понять, что мы делали с панк-движением, нужно разобраться, что такое ситуационизм. Ну, я попозже расскажу о нем. Еще Малкольм повлиял на мой стиль одежды и на мое отношение к ней. Большую часть своей студенческой стипендии он тратил на мои наряды. Малкольм страстно любил одеваться и превратил меня из хорошенькой куколки в стильную, уверенную в себе модницу. Не то чтобы он так сильно любил меня. Он любил одежду. Помню, как-то Малкольм купил мне грубый темно-синий жакет с белой плиссированной юбкой – выглядело очень по-моряцки. Он знал толк в одежде. В отделе одежды для школьников «John Lewis» продавали школьную форму для девочек, и Малкольм купил ее мне – синее платье с белым воротником и красные колготки. Я носила этот наряд с прорезиненным хлопковым макинтошем, купленным в «Cordings» на Пикадилли. Поскольку раньше я выглядела как куколка, то теперь благодаря этому новому, придуманному Малкольмом образу на меня стали смотреть иначе. Иногда я ощущала себя счастливой. Счастливой потому, что Малкольм с восторгом относился к своей жизни, к колледжу, а еще я любила, когда он приходил домой со своим приятелем Фредом Верморелем. Они всю ночь болтали, а я сидела и слушала. Фред, наполовину француз, был романтиком, и говорили они о культурных событиях и мировой политике. И я чувствовала, как далеко это все от Тинтуисла.
Когда я для себя приняла решение, что мы будем вместе, я готова была этому решению следовать, насколько это от меня зависело. Я была очень серьезно настроена, только это и имело значение. Я будто по-новому посмотрела на Малкольма, мне хотелось, чтобы он раскрыл свои самые лучшие качества. Он знал обо всем на свете настолько больше меня, что я начала думать: какой же он смелый. Сейчас я в этом не так уверена. Не думаю, что Малкольм был таким уж большим смельчаком. Если подумать, то, когда надо было что-то сделать, он всегда отправлял меня. Как-то Малкольм захотел, чтобы я пошла в Музей мадам Тюссо и подожгла там фигуры «The Beatles»: решил устроить выходку в стиле ситуационистов. Громкое «заявление». А сам при этом идти туда не собирался. Я тоже не пошла, потому что считала предприятие довольно опасным. Но Малкольм-то меня отправлял. Просто потому, что ненавидел «The Beatles». Ну ладно, зато у него в голове было полно идей. Он познакомил меня с кучей вещей, о которых я сама могла и не узнать, например с культурой хиппи, он водил меня в независимый книжный магазин «Compendium Books» на Кэмден-Хай-стрит, в котором и отыскал все свои книги и журналы про ситуационизм, рассказывал о происходящем в Аргентине, о Пиночете и обо всем таком. Без него я об этом не узнала бы. Сейчас смешно вспоминать, насколько сильно меня впечатлило его знание городской жизни и космополитизм: я была в полном восторге, когда мы отправились в Чайна-таун за украшениями для нашей первой квартиры. Там он купил китайские фонарики, а потом повел меня в армейский магазин и купил стол, за которым я до сих пор работаю, – вон он стоит, посмотри, – это был наш с ним стол, а еще он купил кактус! Представляешь?! Какое художественное мышление! Я тогда жила на окраине Лондона и даже не знала о существовании Чайна-тауна, представляешь?
