Было туманное, холодное утро, когда графская чета вместе с прислугой собралась на крыльце замка. Моросил дождь, веял холодный, порывистый ветер, в свои владения вступал октябрь, обещавший быть дождливым и противным. Дороги размыло, и кучер, хлюпая по лужам, подошел к графу, мокрый до нитки: – Милорд, карета готова. Но погода не сопутствует нашему путешествию. Ехать в такую слякоть не очень приятно, ваша светлость, – Джон похлопал кучера по плечу, и, тяжело вздыхая, ответил: – Увы, друг мой, мы не можем больше задерживаться в Оксфорде. Кони крепкие, выдержат долгую скачку в знойный, сухой день, а сегодня воздух свободный и прохладный, да и к вечеру мы остановимся в гостинице. Вы пока подождите возле берлины, – когда слуга, откланявшись, отошел на приличное расстояние, граф Оксфорд, обернувшись к семье, подошел к Джельф. Графиня, узнавшая только утром о грехах супруга, сейчас выглядела особо болезненной и печальной, хотя по всему замку уже разнеслись слухи о том, что эту ночь Джон провел со своей женой, хотя не прикасался к ней уже четырнадцать лет. Одетая в темно-багровый плащ, отороченный соболиным мехом, женщина сейчас выглядела особо элегантной. Ее волосы, заплетенные в две толстые косы, не скрывало покрывало, как это было положено для любой замужней женщины. На голове Джельф покоилась алая диадема с огромным рубином в центре, подчеркивающая высокое положение своей обладательницы. Несмотря на слезы, женщина улыбалась, вложив свои руки, затянутые багровыми перчатками, в ладони супруга: – Джон, берегите себя. Я понимаю, что вы едите на верную смерть, но Господь не допустит вашей гибели. Королева помилует вас, будьте уверены.
– Мадам, ваши молитвы будут оберегать меня даже в самом аду. И все же, если я не вернусь, не выгоняйте Маргариту. Она столько лет жила с нами в замке, стала маленькой частичкой этого графства. Не забывайте, что она так же, как и вы, мать моих детей, – на удивление, графиня не разозлилась, а лишь сильнее улыбнулась, согласно кивая: – Не волнуйтесь, милорд. Рошель и Эдвард, когда придет время, будут учиться в хорошей школе, они получат должное образование. Я позабочусь об их будущем. Но, если вы покинете этот мир, не дай Бог, жизнь для меня станет серым, туманным пятном. Вернитесь, вернитесь к нам живым и здоровым, – Джон, поцеловав жену в лоб, кивнул, хотя и сам не верил в свои слова: – Если на то будет воля Божья, – попрощавшись с Клодией и молчаливой Стефанией, мужчина сделал несколько неуверенных шагов навстречу Марго. Молодая женщина, держа на руках маленького сынишку, подняла заплаканные, красные глаза на Джона, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться: – Мой любимый…
– Тише, Рита, не плачь. Все будет хорошо. Береги детей и не забывай меня.
– Джон, поклянись, что вернешься… Поклянись!..
Граф, оставив на губах любовницы нежный, целомудренный поцелуй, молча посмотрел на малыша, который, увидев отца, стал заливаться плачем. Поцеловав Эдварда, Джон приказал унести сына и успокоить. Переведя взгляд на Рошель, маленькую, но очаровательную девочку, лицо Джона заблестело оттенком радости, а губ коснулась нежная улыбка.
Больнее всего Джону было прощаться с младшей дочерью. Рошель унаследовала тонкие, и утонченные черты матери, вот только глаза у нее были не карие, а кристально-голубые, как вода в весеннем озере. Графу казалось, что эта малышка – воплощения невинность и нежности, ангел, сошедший с Небес. Сердце его светлости заныло, когда он отчетливо понял, что всю свою жизнь уделял внимание лишь законным детям, они жили вместе с ним в замке, были окружены народной любовью и родительской лаской, а бастарды, только появившись на свет, сразу были увезены из графства в какую-то провинцию, подальше от поместья феодала. А Маргарита, как бы ни хотела быть с детьми, была обязана расставаться с ними сразу после рождения, понимая, что ее место – возле милорда, а незаконнорожденные отпрыски должны расти в деревне, на попечении нянек и слуг. Рошель почти не знала венценосного отца и сейчас, смотря на этого могущественного, сильного мужчину, дичилась и прятала глаза.
– Доченька, – Джон подхватил малышку, прижав ее детское тело к себе, чувствуя, как дочка несколько раз сделала неудачные попытки вырваться: – Рошель, мой цветок, почему ты боишься меня? – девочка подняла свои удивительно-чистые и невинные глаза на человека, давшего ей жизнь:
