В парк они пошли через стадион. Толик не любил ходить по пустому стадиону. Огромное поле, одинокие ворота, трибуны, хранящие, кажется, рев сотен болельщиков, но сейчас угрюмо молчащие, — все это выглядело печально, как развалины города, брошенного жителями.
— На площадку? — спросил Виктор, когда они вошли в парк, и, не ожидая ответа, свернул на аллею, ведущую к танцплощадке.
В аллее было пустынно и темно. Оно и понятно. Среда — середина рабочей недели. Обычно жители города заполняют парк по субботам и воскресеньям. Вот тогда не только аллеи, но почти под каждым кустиком сидят семьями, компаниями.
Но на танцевальной площадке молодежи было много, несмотря на будничный день. Да и вокруг стояло плотное кольцо желающих туда попасть, но жалеющих или не имеющих пятидесяти копеек на билет. Оркестр играл заунывную мелодию, пары на площадке с меланхолическими лицами медленно раскачивались, обнявшись и время от времени переступая с ноги на ногу.
— Медленный танец, мой любимый, — загорелся Виктор. — Пойдем, Зоечка, станцуем?
— Не дури, — остановил его Борис. — Не за этим пришли. Вот завтра свободный будешь, тогда приходи сюда и танцуй, сколько захочешь.
Он подошел к контролерше.
— Ну как тут у вас?
Контролерша, немолодая женщина с сухим, морщинистым лицом и удивительно молодыми глазами, ответила:
— Пока все спокойно. А в случае чего я свистну, — она показала на свисток, висевший у нее на шее, на скрученной веревочке. — Вы здесь будете?
— Здесь, здесь,— заверил Борис. — Пройдемся по аллеям и вернемся.
Они походили по темным аллеям, посидели на лавочке, дождались конца танцев и вместе с потоком гуляющих, заспешивших домой, отправились в кинотеатр «Мир». Там их уже поджидали другая группа и лейтенант милиции. Борис отчитался о результатах рейда, рассказал о пьяном, которого отправили в вытрезвитель.
— Знаю, — коротко сказал лейтенант. — Мне уже сообщил дежурный. Больше ничего?
— Вот еще что, — снимая повязку, проговорил Борис. — Петр Трифонов объявился. На углу Маяковской во дворе водку распивали.
— Трифонов? — насторожился лейтенант. — Да, оперативку мы получили. Не знаешь, когда он явился в город?
— Говорил, два дня назад.
— Надо будет сказать участковому, пусть проверит. А с кем он был?
— Один убежал, а другого не знаем.
— Надо было документы спросить. Ну, ладно, спасибо и на этом. Можете расходиться по домам.
И ребята разошлись, довольные собой, с чувством исполненного долга.
Дела в цехе шли своим чередом. Голик втянулся в работу, и Иван Алексеевич все чаще и чаще стал доверять ему разборку аппаратов с электровозов Н-8 и даже Н-10, хотя порою еще стоял за спиной и наблюдал, как он управляется с ключами. Вера после той размолвки не показывалась в цехе. Толик иногда встречал ее в депо или когда шел в столовую обедать, но она только зло сверкала на него глазами и отворачивалась.
Однажды посреди рабочего дня дверь в цех приоткрылась, и в нее проскользнул парнишка. Он осмотрелся и громко спросил:
— Дяденьки, Коваленков здесь работает?
Толик, шабривший драчевым напильником контакты, обернулся к нему.
— Чего тебе?
— Ой, Толик, я вас не узнал.
Мальчишка смущенно улыбнулся. Он смотрел на Толика с восхищением, граничащим с обожанием, и явно робел, о чем свидетельствовало и его обращение на «вы».
— Так в чем дело?
— Там один мужчина вас спрашивает.
— Где это там?
— Там у выхода, на линии, за воротами.
— А что он сам сюда не идет?
— Он просил, чтобы вы вышли.
К ним подошел Олег.
— Что тут у вас?
— Да вот пришел парнишка, говорит, что какой-то мужчина ждет меня за воротами, а сам сюда почему-то не идет.
Олег встревожился:
— Может, мне с тобой выйти?
— Это еще зачем?
— Ну, мало ли что...
— Ни к чему совсем. Я же не из детского сада, чтобы меня провожать. Иди, парень, скажи, что сейчас выйду.
Парнишка убежал. Толик спросился у Ивана Алексеевича, тот отпустил, и он вышел за деповские ворота, огляделся повернулся несколько раз — никого не было. Раздосадованный, что его обманули, он уже хотел уходить, как знакомый голос окликнул его:
— Анатолий!
Толик замер на месте. Три человека называли его так, полным именем: мастер Иван Алексеевич, Мила Голованова и... отец. Он круто повернулся. Из-за электровоза, стоявшего у самых ворот депо, показалась до боли знакомая фигура. Отец. Но в каком виде! Мятые, неглаженные брюки с пузырями на коленях, их даже и брюками неудобно называть, для них одно наименование — штаны; рубашка далеко не первой свежести с засаленным воротником и оторванной пуговицей. На ногах босоножки с хлопающими по пяткам задниками. Лицо опухшее, под глазами мешки.
И чем больше глядел на него Толик, тем больше уходил из его сердца гнев, уступая место жалости.
«На опохмелку сейчас, наверное, будет просить», — подумал Толик, пытаясь вернуть обиду и злость, но зла не было.
— Здравствуй... сын, — негромко сказал отец. Он на какую-то долю секунды споткнулся на слове «сын», словно сомневался, имеет ли право так называть его.
