— Здравствуй, отец, — ответил Толик и показал на лавочку под окнами нарядчика. — Давай сядем.
Они сели на лавочку, помолчали. Где-то в стороне промелькнул Олег. Толик удивился: зачем это он здесь, но Олег словно испарился, и Толик сейчас же забыл о нем.
— Значит, работать пошел? — спросил отец, видимо, не зная, как начать тот разговор, ради которого он пришел.
— А что же мне еще оставалось делать? — вопросом на вопрос ответил Толик. — Получки матери не хватит на двоих.
Он совсем не хотел упрекать отца, но ответ его прозвучал как упрек.
— Ну да, ну да, — виновато закивал отец.
Они снова помолчали.
— Много горя я вам принес, — дрогнувшим голосом произнес отец. — Много. Вот хотел для этого разговора домой прийти, да мать бы, наверное, выгнала.
Он как-то быстро снизу взглянул в глаза Толику и тут же отвел свой взгляд. Толик неуверенно пожал плечами.
— Не знаю. Наверно, выгнала бы. А может быть, и нет.
— Точно выгнала бы, — с каким-то непонятным удовлетворением проговорил отец. — И есть за что. Я вам всю жизнь, можно сказать, поломал. — Он придвинулся к Толику пословно сокровенную тайну, негромко, поведал: — А я ведь больше не пью, Анатолий. Завязал! Вот уже пять дней не пью.
Он с такой гордостью это сказал, что Толик чуть не рассмеялся: вот срок — пять дней! И еще подумал: «Наверное, не на что было».
Отец словно прочитал его мысли:
— Думаешь, денег у меня не было? Вот, смотри, — он достал из кармана большую пачку денег: зеленые бумажки были обернуты крест-накрест банковской упаковкой, на которой красными крупными цифрами было написано: 300.
— Уезжаю я, Анатолий, на стройку, на Север, — бодро продолжал отец. — Завербовался. От дружков своих, которые меня сбивали, уехать хочу. Вот проститься пришел и деньги принес... вам с матерью. Подъемные мне выдали. — Он протянул Толику зеленую пачку, но тот решительно отстранил его руку.
— Не надо нам. Оставь их себе, они тебе на новом месте пригодятся. А мы обойдемся.
Рука отца бессильно повисла, деньги почти коснулись скамейки.
— От родного отца не хочешь взять. Ну тогда на сохранение возьми.
— И на сохранение не возьму.
— Боюсь, не выдержу и пропью, — вздохнул отец.
— Ты лучше на эти деньги другую одежду себе купи, а то одет ты, как бы тебе сказать, не очень...
Отец осмотрел себя, словно до этого не видел, во что одет, и мотнул головой.
— Ни к чему. Сойдет и так. А приедем на место, там спецовку выдадут.
— Ну тогда положи на сберкнижку.
Отец задумался.
— Вот это, пожалуй, правильно. Только знаешь, как сделаем? Я на твое имя положу, ладно?
— А это еще зачем?
— Везти мне их с собой нельзя, сам понимаешь. А на свое имя ежели положить, то как я их получать буду, когда понадобятся? А тут я тебе письмо напишу, ты их получишь и пошлешь мне. Договорились?
Толик заколебался.
— А так можно?
— Конечно, можно.
— Ладно, — решился Толик.
— Тогда пошли прямо сейчас в сберкассу, — поднялся отец.
— Но ведь я же на работе.
— Отпросись. Скажи, что отца провожаешь. Я ведь, и взаправду, сегодня уезжаю, Анатолий, — неожиданно с такой тоской проговорил он, что Толик больше не колебался.
Мастер отпустил его, ни слова не возразив.
— Отец? — спросил его подошедший Олег.
— Отец.
— Чего он?
— Проститься пришел. Уезжает, завербовался на стройку куда-то на Север.
— А в Рузаевке что, работы больше нет?
Толику не хотелось вдаваться в подробные объяснения, и он коротко сказал:
— Говорит, дружки его сбивают. Вот он и хочет уехать от соблазна подальше.
— От дружков уехать можно, — вздохнув, глубокомысленно изрек Олег, — а вот от самого себя никуда не убежишь.
— Не знаю. Говорил, что новую жизнь начать хочет. Да, а ты чего выходил? — вспомнил Толик. — Меня, что ли, охранять?
— А как же! — ухмыльнулся Олег.
— От кого же это?
— Мало ли от кого! Может, кого задел ненароком, когда в дружине дежурил.
Толику стало тепло на душе от этой товарищеской заботы, и он молча крепко пожал Олегу руку.
В сберкассе все оформили быстро, и Толик вышел оттуда полноправным вкладчиком, на счету которого числилось ни много ни мало триста рублей.
На улице отец взял Толика за рукав и развернул лицом к себе.
— Только ты, Анатолий, дай мне слово, что если тебе или матери понадобятся деньги, ты их с книжки возьмешь.
Толик промолчал.
— Нет, ты мне дай слово, — настаивал отец, хотя и не требовал, а скорее упрашивал или уговаривал. — Я ведь знаю, что очень виноват перед вами. А помочь больше пока ничем не могу.
Видеть отца вот таким, потерявшим всегдашнюю самоуверенность и самонадеянность, было настолько непривычно, что у Толика само собою вырвалось:
— Ладно, отец.
— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул тот и, помолчав, добавил: — Проводишь меня?
— А когда ты уезжаешь?
— Сколько сейчас?
Толик взглянул на часы.
— Двадцать минут двенадцатого.
— Значит, через час.
— Провожу.
— Пойдем тогда чемодан возьмем.
