«Драгоценная и ненаглядная моя Антонина! Каждый день думаю о тебе, переживаю, молю Бога, чтоб Он смилостивился и ты поскорее оказалась на воле. Даже не могу передать словами, желанная моя, как я жду того часа, того момента, когда вновь увижу тебя, кинусь навстречу, что-то скажу, даже сам пока не понимаю что, обниму так, чтоб не напугать, и никогда больше не буду отпускать. Ты не позволяешь проведать тебя, а мне так этого хочется! Я ведь только гляну на тебя, поддержу, возьму за руку, как тогда, когда шли к автобусу, скажу хоть пару слов и сразу уеду. Не стану надоедать, потому что понимаю, как тебе тяжело. Мы ведь, Антонинушка, почти незнакомы, виделись вообще ничего, но что-то такое в моей душе перевернулось, что я не могу тебя забыть. Вспоминаю, думаю, переживаю, иногда даже плачу… И конечно, жду, чтоб мы встретились хотя б на секунду, на минуту, а может, даже на всю жизнь. Все в твоих руках и Господа нашего. Целую и крепко обнимаю, твой всегда Пантелей. Пантюшка».
Антонина видела лицо Пантелея, вспоминала первую их встречу, потом в памяти всплыло, как она болела, как он приносил чай, укрывал ее, сидел в сторонке тихо и незаметно, любуясь и сострадая.
Вытирая слезы умиления, она улыбалась, вздыхала…
…На кладбище приехал Артур не один. Оставили недавно купленную машину за оградой, пятилетний сын самостоятельно спрыгнул на землю, взял отца за руку, вместе направились к кладбищенским воротам.
Людей на кладбище было немного — пять, от силы десяток женщин и мужчин в черном. Погода располагала к печали и воспоминаниям, мягкая, паутинная, теплая.
Прошли по главной аллее, вскоре свернули на боковую, миновали несколько богатых могил, остановились наконец возле могилы Насти.
Холмик был ладный, аккуратный, с белым мраморным крестом посередине, на котором были написаны все полагающиеся слова и даты. На фотографии покойная улыбалась стеснительно и грустно.
— Здравствуй, любимая, — произнес Артур, перекрестившись. — Вот мы опять пришли проведать тебя. — Он подтолкнул легонько сына. — Поздоровкайся с мамой.
— Здравствуй, мамочка. — Юрик тоже перекрестился. — Сегодня ты веселая. А в прошлый раз была сильно грустная.
— Тебе показалось, — поправил его отец. — Мама наша всегда веселая. Видишь, как улыбается.
— Улыбается и все равно грустная.
— Она и в жизни была такой. То смеется, то вдруг чем-то расстроится.
— Вы ругались?
— Нет, такого почти не бывало.
— А на меня ругаешься.
— Потому что слушаться нужно.
— Я слушаюсь, а ты все ругаешься, папа.
— Ну, пожалуйся маме.
Сын сделал шажок к могиле, тихо забормотал:
— Я не буду жаловаться, мамочка. Папа у нас хороший. Наверное, лучший. Мы все время вместе. Вчера ездили в город кататься на качелях. Перед этим купил мне гору разной одежды, и теперь не знаю, что с ней делать, что надевать… Говорю, не трать деньги, а он все равно тратит. Вот такой наш папа. Вот только плохо, что он заставляет меня учиться. Но я же еще не школьник, а он все равно заставляет. Говорит, это для того, чтоб я был в классе лучшим. А мне осталось до школы один годик, мамочка. Представляешь, какой ужас начнется, когда придется каждый день учить эти дурацкие уроки?..
Артур уже не слышал бормотание сына, замер, почти перестал дышать. Слезы вдруг подступили к горлу, он силился не разрыдаться, не свалиться на колени, не поползти к улыбающейся с фотографии Насте…
Антонина вышла из автобуса, остановившегося чуть в стороне от ее кафе. Одета она была в простенькое платье, на голове темно-синий платок. Было душно, погода обещала грозу. Антонина сбросила платочек, в волнении прошагала около сотни метров, стараясь не смотреть в сторону заведения, вскоре придержала шаг, подняла голову, остановилась.
Нет, это было не ее кафе. Она не узнавала его. Другое название. Вместо «Бим-Бома» — «Голубая лагуна». Оббита голубоватым, цвета морской волны сайдингом. Вокруг высаженные кудрявые деревца. Вместо пристройки для караоке — яркий красный шатер. Другая, незнакомая обслуга. Ни Хамида, ни Дильбар, ни Виталика, ни Артура… Никого своего.
Медленно, как во сне, Антонина миновала «Лагуну», направилась в сторону своей улочки.
Магазин Нинки был открыт. Сама Нинка находилась на крыльце, стояла на табуретке, подкрашивала наличники свежей краской. Из помещения неслась по привычке громкая крутая попса, Нинка подпевала, ловко орудовала кисточкой.
Антонина замедлила шаг, постояла в раздумье, окликнула:
— Нин!
Нинка из-за музыки не расслышала, пришлось снова позвать:
— Нина!
Продавщица оглянулась, не сразу поняла, что это Антонина, затем спрыгнула с табурета, разбросав вокруг краски, тряпки, кисточки.
— Тонь!.. Ты, что ли?
— Ну, я, — усмехнулась Антонина.
— Во даешь… Уже освободилась? — Нинка торопливо направилась к ней.
— Как видишь.
— А чего так быстро? — соседка расцеловала ее. — Тебе ж вроде больше дали.
— Дали семь, отсидела пять. Вот по амнистии вышла.
— Почти не изменилась. Только шмотье нужно другое. А то вовсе на бабку лет ста похожа.
— Как вы тут?
— А как?.. Бурлачим! Круглое таскаем, плоское катаем.
— Смотрю, вроде ничего здесь не изменилось.
